Форум начинающих писателей

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум начинающих писателей » Известные авторы » Каграманов Ю. Статьи. Лествичник И. Лествица. Тарковский, МАРТИРОЛОГ


Каграманов Ю. Статьи. Лествичник И. Лествица. Тарковский, МАРТИРОЛОГ

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

[Опубликовано в журнале:
«Новый Мир» 1999, №12
ФИЛОСОФИЯ. ИСТОРИЯ. ПОЛИТИКА

Алексей Туробов
Америка каждый день
Записки натуралиста
версия для печати (5344) -> {{{{{{.}}}}}}

Иоанн Лествичник. Лествица. ((((((((())))))))))))

Тарковский Андрей - МАРТИРОЛОГ (отрывки из запрещенного дневника)  (((((((((((((((((((((((






ЮРИЙ КАГРАМАНОВ

*

АМЕРИКА ДАЛЕКАЯ И БЛИЗКАЯ

У отстающих есть преимущество

Далекая ли страна Америка (в том смысле, что чужая) или, наоборот, близкая? Не так просто ответить на этот вопрос, хотя отвечать нужно: денно и нощно она не устает рассказывать о себе всеми возможными средствами, и мы, хотим того или не хотим, внимаем ей, кто вполуха, а кто, как говорится, развесив уши.
-----------
Автоматический скроллинг - просто наведите мышь на  значок в правом нижнем углу: http://lestnitsa.bbmy.ru/uploads/000d/1e/7e/2042-3.gif
Переход внутрь раздела -  надпись "upL" (up level)
----------

Можно поставить вопрос резче: не станет ли Россия другой Америкой? Полагаю, ничего неожиданного в такой постановке нет. Если уж Европа (как сыздавна говорили у нас, имея в виду Западную Европу) становится все более похожей на Америку, почему бы и России не последовать ее примеру?1 Да и следуем уже: наши вкусы, воззрения, стили поведения все больше определяются тем, что приходит из-за океана. Особенно это относится к молодым возрастам. Флюиды американизма вездесущи, притом что далеко не всегда опознаются как таковые; многое из того, что является американским по происхождению, воспринимается просто как “современное”, не имеющее изначального клейма “Made in...”. На самом деле клеймо когда-то стояло, но стерлось от долгого употребления.

Относительно Европы могут возразить, что Америка — это ее отпрыск, что вместе они образуют то, что называется Западом, тогда как у России — особенная стать. Отчасти это, конечно, верно. Но с другой стороны, есть вещи, которые сближают Америку и Россию супротив “старушки” Европы. Еще И. Киреевский назвал русских и американцев народами, которые перенимают “новую европейскую образованность” (просвещенческого и послепросвещенческого толка) оторванною от ее корней. “Новое просвещение, — считал Киреевский, — противоположно старому и существует самобытно. Потому народ, начинающий образовываться, может заимствовать его прямо и водворить у себя без предыдущего, непосредственно применяя его к своему настоящему быту. Вот почему и в России и в Америке просвещение начало приметно распространяться не прежде восьмнадцатого и особенно в девятнадцатом веке”2. То есть русских и американцев, согласно Киреевскому, объединяет то, что они берут у Европы плоды просвещения как бы сорванными с древа, на коем те созревали.

Относительно Америки сегодня надлежит сделать некоторые уточнения. Да, просвещенческие идеи до некоторой степени создали Америку, какою мы ее знаем. Был один такой прекрасный день — собрались пятьдесят пять “философов” в Городе Братской Любви (Филадельфии) и вместе начертили план здания, именуемого Американской демократией. По сю пору незыблемого. Надо, однако, учитывать то, что “философы” были движимы не одними только идеями, в основном французского происхождения; за плечами у них был опыт свободы, вынесенный еще из Англии: там, на “старой родине”, складывались некоторые навыки, пригодившиеся в Новом Свете.

Тем не менее определенный отрыв от европейских корней действительно имел место в Америке. Он начался уже тогда, когда первые поселения стали возникать на диком берегу Массачусетского залива: весь строй жизни в них зиждился на религиозном, сектантском по сути, мировоззрении, так мало связанном с исторической почвой, как это не было возможно нигде в Европе (быть может, за исключением кальвинистской Женевы). Усвоение идей Просвещения лишь усилило эту относительную беспочвенность американской жизни. Nota bene: беспочвенность историческую, но не онтологическую. Ни разу американцы не прельстились по-настоящему моделью какого-то уморожденного совершенного общества, наподобие свифтовской Лапуты парящей в воздухе и нисходящей на грешную землю.

А что же Россия? 1917 год как будто еще больше сблизил ее с Америкой. В результате революции страна резко порвала со своим прошлым и на всех парах устремилась в будущее, светлое или не очень, это уж кто как смотрел. Футуризм в широком смысле слова отличал не одних только большевиков; пожалуй, он стал преобладающей чертой 20-х годов. В конце XVIII века Америку называли “опытным полем” Европы. Теперь “опытным полем”, хоть и на иной лад, становилась Россия. Не помнящие родства “советские люди”, которых революционная наседка, казалось, только-только под крапивой вывела, строили “новую жизнь”, порешив начать с чистого листа — почти как американские “пилигримы” тремястами годами ранее. Да и с учетом американского опыта, а именно его инженерной части. Такие влиятельные течения, как лефовцы или конструктивисты, до некоторой степени и сами большевики полагали, что Америка явила пример того, как следует рационализировать человеческое бытие, включая сюда и быт.

Один принципиальный дефект объединял все варианты советского “проекта” — онтологическая безосновность. В этом было их радикальное отличие от американского “проекта”.

В 30-х годах вдруг заговорили “почва и судьба” — только каким-то бессвязным, сбивчивым шепотком, едва ли не утробным урчанием. Наступила реакция: за трескотнею о “строительстве коммунизма” обозначилась конкретная цель — построение новой, модернизированно-архаизированной империи. По-своему была восстановлена “преемственность” в плане культуры: “старая” русская культура вновь вошла в некоторую силу, хотя и в сильно усеченном, чтобы не сказать изуродованном, виде.

В то же время на протяжении всего советского периода продолжалось вываривание крестьянской массы в городском котле, что вело к быстрому изживанию еще сохранившихся традиций и бытовых привычек (в Европе переход крестьянства к городскому образу жизни был гораздо более градуальным, плавным; не говорю уж о том, что ни в одной европейской стране не было совершенно погублено дворянское сословие). Россия была пропущена через среднюю школу, в чем, конечно, есть свое благо, но разрыв с живыми традициями породил чрезмерный рационализм, в определенном аспекте представляющий шаг назад в сравнении с онтологическим мышлением, свойственным прежним аграрным сословиям. Пережив крах идеологии, с которой он был связан, этот рационализм сохраняется как стиль или модальность мышления. Чем более “продвинутым” выглядит сегодня россиянин, тем скорее он “строит жизнь” по книжке или сообразуясь с телевизионным уроком (хотя, конечно, во многих случаях необходимость в книжках или телевизионных уроках объясняется не только слабостью традиций или полным исчезновением их, но и высокой степенью новизны некоторых современных сфер деятельности). В этом отношении он близок американцу. Только последний выбирает свои (национальные) книжки и телевизионные уроки, а россиянин — преимущественно американские. Не говорю уж о том, что почти каждый ребенок смотрит по телику американские мультики, почти каждый молодой человек ходит в дискотеку, где получает “воспитание чувств” по-американски, и т. д. Так будет ли удивительно, если “кузина” Россия уподобится Америке еще больше, нежели ее “родная сестра” Европа?

Часто приходится слышать, что Россия в любом случае останется Россией. Такое утверждение далеко не бесспорно. Да и что, собственно, оно означает? Историческая Россия — разная. И дыхание “почвы и судьбы” — это, так сказать, не вполне чистое дыхание, в нем слишком много от смертной природы, от того, что было в истории недужного и порченого. Лишь сознательно выборочное отношение к национальному наследию, лишь творческое развитие того, что развития достойно, позволит “не потерять себя” на открывающихся впереди путях-дорогах.

Мы как народ занялись теперь самопознанием, особенно жадным оттого, что оно было прервано на долгие десятилетия, из которых мы вышли во многом иными, чем были прежде. Самопознание естественным образом включает соотнесение себя с другими народами, в первую очередь с тем, чье присутствие мы ощущаем повсеместно и повсечасно, — с американцами. В предстоящие годы национальное самоопределение в большой мере будет самоопределением по отношению к американцам.

Кстати говоря, обостренное стремление к национальному самоопределению (или самоидентификации, как теперь принято говорить), всегда свойственное русским, — еще одна черта, сближающая наши два народа. Оно мало заметно, например, у англичан или французов. Напротив, американцы постоянно вопрошают сами себя: “Кто мы такие?” и “Куда идем?”3. Правда, основания для такого рода озадаченности или, если угодно, мнительности несколько различаются. У русских это прежде всего прочего психологическая раздвоенность между византийским наследием и увлекающим в своем беге Западом. У американцев другое: по многим признакам они бегут впереди, и смущает их порою как раз то, что они ушли в отрыв от остальных.

Генри Миллер нашел даже (в беседе с французским журналистом Ж. Сюффером), что гоголевский образ птицы-тройки больше подходит Америке, чем России. В том смысле, что уж очень шибко эта страна (Америка) несется, не ведая куда.

У отстающих есть, однако, свое преимущество: они могут не повторять ошибок предшественников. Естественно, что для этого ошибки должны быть осознаны как таковые.

Чем лучше мы будем понимать американцев, тем скорее познаем себя и тем точнее найдем свое место в мире. Надо равно отвергнуть старые предубеждения и новые обманы, относящиеся к нашим соседям в западном полушарии. Нынешняя Россия, подурневшая и обносившаяся, склонна занимать крайние позиции в отношении своей гораздо более благополучной соперницы: или чурается ее, угрюмо замыкаясь в себе, или, наоборот, рабски ее копирует. Ни то, ни другое не достойно нашей все-таки великой страны. Надо, не кривя душой, оценить должным образом все реальные успехи американцев. И уяснить для себя, в чем именно следует идти другими путями.

Американский характер и “сила вещей”

Чтобы понять другой народ, надо “заглянуть ему в душу”. Более того, надо попытаться мысленно пройти теми путями, какими ему довелось пройти. “Америка постоянно борется за свою душу”, — писал Гуннар Мюрдаль более полувека назад4. Полагаю, что этими словами сказано самое существенное, что может быть сказано обо всей американской истории, прошлой и настоящей.

В наше время многие избегают употреблять понятие “душа народа” как чересчур “расплывчатое”, “туманное”, предпочитая ему другое — “национальный характер”. На самом деле первое понятие более емкое, включающее нечто такое, о чем, как выразился А. К. Толстой, нельзя поведать “на ежедневном языке”. Но так и быть, будем говорить о национальном характере. Не касаясь долгого вопроса о том, как он складывался у американцев, подчеркну два заслуживающих быть отмеченными момента. Во-первых, национальный характер просматривается у них отчетливее, чем, скажем, у европейских народов, у которых он “замутнен” классовыми, региональными и прочими внутренними различиями, более значительными, чем в Америке (нечто до некоторой степени схожее мы видим и в России, где “сословности и условности” всегда значили меньше, чем в Европе); в самом деле, “средний американец” — не просто статистическая величина, но и некоторый культурно-психологический тип, к которому психологически тяготеют все слои населения (по крайней мере так было до недавнего времени).

Во-вторых, национальный характер американцев, каков он есть, в очень значительной мере руководствуется сердечными интуициями; таким образом, мы опять сталкивается с чем-то “туманным”, хотя и вполне определенным.

О том, сколь преданны американцы “обычаям сердца”, писал Токвиль, чья книга “О демократии в Америке”, вероятно, и в следующем столетии останется для американцев зеркалом, в котором они будут изучать самих себя. А вот образец самохарактеристики, притом достаточно типичной. Президент Вудро Вильсон, который впервые по-настоящему “вывел” Америку на мировую арену, говорил в 1919 году: “У нашего народа чистое сердце. У нашего народа правдивое сердце”. И добавил: “Это великая идеалистическая сила в истории”5. Нельзя отнести эти слова на счет некоторых парадных обстоятельств, при которых они были сказаны. Вильсон верил в то, что говорил. И он говорил то, что думали, а в большинстве своем и сейчас продолжают думать рядовые американцы. Правда, философ Уильям Джеймс (Джемс, согласно принятому у нас до сих пор написанию) был на сей счет более строг: сердце у американцев имеет свои темные стороны, “как у всех”; но и Джеймс считал возможным доверять его основным интуициям.

Особое доверие к сердечным интуициям сближает русских и американцев — через голову европейцев? Правда, другие свойства американского характера нас скорее разделяют: это и суховатый пуританский морализм, и уважение к законам, ставшее как бы второй натурой, и паче всего прочего расчетливый индивидуализм традиционной России, правда, не чуждый (а торгово-промышленному сословию так даже очень близкий), но на уровне общественного сознания отторгаемый. В Америке расчетливый индивидуализм стал программой под пером Бенджамина Франклина еще до того, как страна обрела независимость. Франклина у нас знают мало, если не считать его портретов, отпечатанных на стодолларовых купюрах, зато у нас хорошо знают Дейла Карнеги, похоже, ставшего одним из самых читаемых авторов “деловой” России. Карнеги — это Франклин сегодня. Техника налаживания “человеческих отношений”, которую разрабатывает Карнеги в своих книгах, казалось бы, подчинена одной цели — личному успеху, для которого окружающие служат “строительным материалом”. Но вот существенный момент: личный успех, в представлении Карнеги, способствует успеху других. И маленькие психологические хитрости, к которым он советует прибегать, в конечном счете служат общему благу; и не только в силу объективно складывающихся отношений, но и потому, что они исходят или должны исходить от “доброго сердца”. Одно из своих сочинений Карнеги прямо заканчивает строгим предупреждением: “Принципы, изложенные в данной книге, окажутся эффективными только тогда, когда они будут исходить от сердца (разрядка моя. — Ю. К.)”6. Франклин мог бы подписаться под этими словами.

Известно, что больше всего отталкивало русских мыслящих людей в Европе: мещанство. Сосредоточенность на материальных интересах, мелочность, чрезмерная аккуратность во всем. Олицетворение европейца — щедринский “мальчик в штанах”, который больше всего на свете боится огорчить своих родителей. Наверное, похожие мальчики были и в Америке. И все же вряд ли этот тип для нее характерен. На ум приходят совсем иные образы. Том Сойер, который терпеть не может умываться, лезет через забор, где можно воспользоваться калиткой, и никогда не боится ослушаться тети Полли. И Гек Финн, в любой момент готовый бежать из благовоспитанного общества хоть к индейцам, хоть к черту на рога. А ведь именно Том Сойер и Гек Финн, особенно последний, — любимые герои американцев. Аккуратисты, живущие по шаблону, могут вызвать у них одобрение, но отнюдь не глубокие симпатии; другое дело — “отчаянные”, “романтики”, “гоняющиеся за грозой” где-нибудь в прериях.

В. С. Соловьев писал, что всякое существо есть то, что оно любит; наверное, то же самое можно сказать и о целом народе.

В советское время нас кормили Драйзером, американцами заслуженно забытым. Его герой Фрэнк Каупервуд, будучи мальчиком по возрасту, “не хочет быть мальчиком”; он хочет делать деньги и вообще поступать, как поступают самые расчетливые взрослые. Опять же такие мальчики в Америке, наверное, есть. Но думаю, что гораздо больше в этой стране взрослых, сохраняющих некоторое мальчишество.

Если понимать под мещанством сосредоточенность на материальных интересах в ущерб духовным, то Россия — с момента, когда в ней стала угасать вера в потустороннее, — обречена была сделаться мещанской в большей мере, нежели Америка. В 20-е годы явочным порядком такое мещанство успешно пробивало себе дорогу даже в условиях “строящегося социализма”. Один из тогдашних героев Вс. Иванова, между прочим большевик (сам Иванов по официальной терминологии того времени — “попутчик”), следующим образом представлял себе будущее: “Через пятьдесят лет у каждого автомобиль, моторная лодка и прожектор (? — Ю. К.)”. Такая вот “русская мечта”. Потом ее потеснили другие идеалы, советской выделки, хотя и не без участия “старой” русской культуры (представленной отдельными своими “элементами” в принципиально чуждом ей контексте), но их время оказалось относительно недолгим, ибо явились они “миражем на болоте”.

Впрочем, если понимать под мещанством приверженность семейным ценностям и добросовестное исполнение своих обязанностей, то нам его как раз остро не хватает. Но его не хватает сегодня и Америке.

Считается, что русского человека всегда отличала артельность. Но я не уверен, что американцы существенно уступают нам в этом отношении. Приведу авторитетное суждение Жака Маритена, несколько лет прожившего в Соединенных Штатах: “К глубинным характеристикам американского народа следует отнести великодушие и чувство человеческого товарищества (compagnonnage)”7. Один только фактор освоения новых земель в этом плане многое значил: люди продвигались на запад караванами и в продолжение длительного путешествия, как правило, делились всем, чем можно было делиться. По прибытии на место каждая семья строила себе дом сама, но если что ей было не по силам, например, доставлять бревна к месту стройки, ей всегда помогали другие (примечательно, что фильмы-вестерны не только отражают исторический опыт, но и стремятся удержать его и передать по наследству). Эта традиция взаимопомощи была очень сильна в Америке и, конечно, не иссякла в настоящем.

Я отнюдь не задался целью писать апологию американского характера; я лишь нахожу, что американский характер, если взять его в период становления, значительно ближе русскому, чем это часто думают. Почему же в таком случае многое в современной Америке нас (тех по крайней мере, кто ощущает свою связь со “старой” русской культурой) коробит и отталкивает? Здесь мы сталкиваемся с чрезвычайно сложной проблемой. Со времен Ренессанса европейское человечество развязало силы, способные выходить из-под контроля своих создателей. В Америке это ощущается, быть может, острее, чем в Европе. Американцы “не хотели” многих из тех новообразований, которые ныне кажутся неотъемлемыми от американской цивилизации, и лишь уступили “силе вещей”. Одни из этих новообразований они в конечном счете приняли или смирились с ними. Другие не приняли и продолжают им противостоять.

Но тем ценнее для нас американский опыт. Нам ведь еще предстоит пережить некоторые из тех “приключений”, через которые прошли американцы.

Возьмите такое явление, как рационализм, овладевший американским обществом за последние десятилетия. Нет, на сей раз речь идет не о расчетливости в достижении определенных целей, но о чем-то гораздо большем — способе видеть мир. Такой рационализм есть результат экспансии науки, не обошедшей стороною и чисто житейские дела. Вся житейская сфера разложена на “проблемы”, которые можно и нужно решить (считается, что нерешаемых проблем не существует). Рационализм не только обедняет картину мира, не только обедняет язык, но и самого человека делает другим: окруженный четко очерченными, холодными и себетождественными материальными телами, лишенными некоторого сфумато (как бы намекающего на их “задний” смысл), он становится более “деловым”, жестким, а то и жестоким. Но обратим внимание: как свидетельствует область воображаемого, “культура сердца” хоть и отступает, но пока не сдается; то есть американец продолжает жить как бы в двух мирах одновременно — рациональном мире и мире сердечных интуиций. Чтобы заметить это, надо всего лишь “иметь сердце”. Подобное познается подобным.

Не в деньгах счастье

Одно из самых устойчивых заблуждений состоит в том, что американцы будто бы избыточно преданны золотому тельцу. Может быть, денежные расчеты и в самом деле занимают в их жизни слишком большое место, но этот факт должно объяснить, опять-таки, “силою вещей”, а отнюдь не психологией народа. Напротив, чрезмерная расчетливость, меркантилизм всегда встречали в американском народе определенное сопротивление, о котором нельзя сказать, что оно было совершенно бесполезным.

Есть некоторые расхождения между русскими и американцами в их представлениях о бедности и богатстве, но это расхождения в рамках единой христианской цивилизации. Русскому народу было хорошо знакомо великое христианское чувство смирения; оно проявлялось и в бедности. Не дал Бог достатка — ничего, на том свете зачтется. Нищета прочней богатства, а бедный двор по-своему даже краше палат каменных: крыт светом, обнесен ветром, птичкой небесною опет. Гол да наг — перед Богом прав. Богатому хуже: деньги что каменья — тяжело на душу ложатся. И много прочего в таком же духе. У этого истинно христианского чувства была своя оборотная сторона: некоторая (относительная) неряшливость в хозяйственных вопросах. В то же время богатство нередко сопровождалось утратою “излишней” щепетильности: те, кому выпало сорвать золотую щетинку, не считали для себя зазорным “хлестко пожить”, особенно в новые времена.

Американцам, по крайней мере основного, то есть пуританского, корня, искони тоже было знакомо чувство смирения, но проявлялось оно иначе — так, как это предписано Кальвином в его учении о предопределении. Вопрос спасения или гибели каждого отдельного человека заранее решен Высшим судом, и ему лишь остается выслушать приговор, когда придет срок. Но пока каждый обязан трудиться в поте лица — вроде бы на себя и в то же время в буквальном смысле самозабвенно. Успех в этой жизни подает определенную надежду на спасение, но славить Бога должен и тот, кто заведомо осужден!

Такая характерно сектантская напряженность духа не могла не ослабнуть с течением времени. Но закваску новорожденной нации она дала: хорошо известно, в частности, какую роль своеобразная этика пуритан сыграла в развитии капитализма в Америке. Заметим, что вместе с трудолюбием они передали своим потомкам и опасливое отношение к богатству. Стремление к богатству, особенно нажитому коммерческим путем, у американцев считалось скорее предосудительным. Другое дело достаток; Франклин писал, что достаток — это щит против искушений, а богатство, напротив, множит искушения и ослабляет защиту от них. Уже в начале XIX века, когда стали появляться крупные состояния, президент Джон Куинси Адамс (не путать с другим президентом — Джоном Адамсом) гремел против богатых, своими наклонностями и своим образом жизни подрывающих добродетели, коими держится республиканский строй. Еще громче и еще решительнее это делал президент Эндрю Джексон: богатство рождает всевозможные пороки и надо выбирать между служением Господу и служением золотому тельцу. Между тем логика развития капитализма сама по себе неизбежно вела к усилению имущественного расслоения в обществе. Республиканский морализм, таким образом, имел перед собою постоянно возрастающего в силе противника.

Токвиль, посетивший Соединенные Штаты уже в последжексонианский период, спрашивал: неужели демократия, одолевшая королей и феодалов, не справится с капиталистами? Вопрос звучал как призыв.

Знаменитую “золотую лихорадку” (связанную с открытием золота в Калифорнии в 1848 году) сегодня облекает некоторый романтический флёр. А современники называли ее национальной трагедией: дама Фортуна, г-жа Удача, вскружила головы множеству людей, ради быстрого обогащения забывших (или казалось, что забывших) обо всем на свете. Но это были еще только цветочки. Впереди была эпоха, ставшая тяжелым испытанием для американской демократии, пожалуй, самым тяжелым за всю ее историю, — так называемый “позолоченный век” (примерно последняя четверть XIX века и начало XX).

Вступив в индустриальную фазу, открывшую перед ним неограниченные возможности, капитализм постарался сбросить морально-психологические путы, сковывавшие его движения. Закон прибыли пробивал себе дорогу, все расталкивая на своем пути. Это было время, когда легко сколачивались громадные состояния, зачастую самым предосудительным образом — биржевой игрой, ведущейся во вред производительному капиталу, созданием фиктивных акционерных обществ, продажей привилегий, добытых за гроши путем подкупа начальствующих лиц. Богатые перестали скромничать, напротив, выставляли напоказ свое богатство: стали ездить в роскошных каретах с ливрейными лакеями на запятках, носить бриллианты и строить такие дворцы, о каких Америка в прежние времена понятия не имела. Казалось, что стало возможным все купить, включая полицию, судей и политических деятелей. В больших городах, таких, как Нью-Йорк и Чикаго, возымел силу криминальный элемент, отчасти сросшийся с капиталом и, с другой стороны, с государственными структурами.

Знакомая картина? Безусловно, то, что происходит в сегодняшней России, типологически имеет с нею много общего. Хотя и отличия очень существенны. Америка в ту эпоху переживала бурный экономический рост, и ее тогдашние “бароны-разбойники” не только разбойничали, но и строили заводы, фабрики, железные дороги, тем самым создавая множество новых рабочих мест и в целом значительно повышая материальное благополучие нации. Это одна сторона дела. А вот другая. Не в пример нашему постсоциалистическому и деморализованному обществу, американцы сохраняли энергию морального противостояния капитализму — но противостояния разумного, ставящего целью не сокрушить его, но обуздать и заставить служить интересам нации в целом.

Два поколения писателей, журналистов, ораторов (включая сюда политических деятелей, владевших оружием письменного и устного слова), прозванных “разгребателями грязи”, оставили не Бог весть какой заметный след в истории американской словесности, зато совершили нечто, пожалуй, еще более важное — помогли Америке сохранить ее моральный тонус. Они не призывали экспроприировать богатых, у них были другие цели: во-первых, юридически оградить интересы бедных и, во-вторых, пристыдить богатых (как показывает исторический опыт со времен античности, это отнюдь не безнадежное дело), пробудить в них христианские и гражданские чувства. Конгрессмен М. Хоуард, автор имевшей широкий резонанс книги “Если бы Христос явился в Конгресс” (1894)8, следующим образом отчеканил свое представление о должном, которое все “разгребатели грязи” могли бы, наверное, разделить: “Капитал — слуга народа”. Радетелям о мамоне и собственном кармане не место в американском обществе, настаивал Хоуард; они — изменники Делу, начатому отцами основателями.

Бросается в глаза, что, исполнившись антикапиталистического пафоса, Америка не отшатнулась к социализму, и в этом ее глубокое отличие от Европы, в частности от России. Американцы судили капитализм на языке христианства и республиканской политии, а не на языке социального прожектерства. Социалистические и коммунистические идеи не получили в Соединенных Штатах сколько-нибудь широкого распространения, несмотря на то что недостатка в пропагандных усилиях там не ощущалось. К примеру, журнал “Коммунист” начал выходить в этой стране еще в 1868 году, задолго до того, как появился на свет его российский тезка. Более того, именно в Америке были осуществлены первые коммунистические “пробы”: еще в 30-х годах прошлого века там стали возникать отдельно взятые коммуны, о которых Эмерсон писал (в 1844 году), что они становятся “прибежищем для тех, кому не повезло”. Впрочем, коренных американцев трудно было соблазнить коммунами; как правило, участие в них принимали европейские иммигранты. В более позднее время (70 — 80-е годы) среди коммунаров появились русские, специально с этой целью приезжавшие в Америку; некоторые коммуны были даже основаны русскими. Американские фермеры смотрели на своих “красных” соседей как на придурков, хотя относились к ним вполне терпимо при условии, что те не практиковали “свободную любовь”.

Заметим, что в 20-х годах нашего века русские крестьяне в своей основной массе подобным же образом оставались равнодушны к коммунистическим приманкам: процент коммунаров (колхозников) среди них, несмотря на все усилия властей, колебался на весьма низком уровне — вплоть до “великого перелома”. Нормальный человеческий инстинкт подсказывал им, что каждой семье подобает иметь на земле свое гнездо, а оно не может быть достаточно прочным без некоторой собственности. Этот естественный индивидуализм нисколько не противоречит артельности, которою известен русский мужик (и на которой пытались и пытаются спекулировать идеологи колхозной собственности); напротив, одно другое дополняет.

Но, конечно, в американском народе частная собственность укоренена глубже — и соответственно противоядие против социалистических идей сильнее. Восприимчивость к “красному хмелю” проявила лишь определенная (меньшая, однако, чем в Европе) часть интеллигенции. Особенно в 30-е годы, пока тянулась Великая депрессия и кое-кому стало казаться, что капитализм исчерпал свои возможности. Некоторое опьянение “красным хмелем” испытали и крупные писатели: Дос Пассос, Стейнбек. В романе Стейнбека “Гроздья гнева” взгляд на “буржуев” — почти соцреалистический. Вот портрет типичного “буржуя”: “...жирный такой, квелый, глаза щелочками, остервенелые, а рот дырой... Смерти боится!” Так могли бы написать Горький или Маяковский. С другой стороны, бедняки, а в данном случае это разоренные оклахомские фермеры, пожалуй, чересчур выделены розовой краской: нравственно они несопоставимо выше тех, кто согнал их с земли; богатство, говорит один из них, нужно тому, у кого душа нищая, а им, фермерам, нужна только справедливость. Что, однако, важно: мы не найдем здесь призывов “грабить награбленное”; у фермеров психология собственников, и справедливость, которой они добиваются, — та, что предусмотрена американским законом и традициями.

Пройдет еще немного времени — и бедняки в Америке практически исчезнут. Экономический рывок 40-х годов позволил американскому народу в целом достичь невиданного доселе уровня материального благосостояния. Капитализм посрамил своих коммунистических критиков: сохранив значительные различия в доходах, он настолько улучшил положение низших слоев, что с этой стороны его трудно стало как-то уязвить. Подтвердилось сказанное некогда С. Н. Булгаковым, а именно, что в экономической жизни есть вещи, непосредственный вред от которых в дальнейшем может быть превышен приносимой ими пользой.

А с другой стороны, капитализм был укрощен и пристыжен. Право и мораль (конкретно в части отношения к бедности и богатству) в основном отстояли свои позиции. Национальная мифология отвергла культ золотого тельца; деньги для американцев — скорее предмет необходимости, чем поклонения. Еще допустимо мечтать о богатстве, но не о том, как и на что оно будет тратиться (по крайней мере так обстоит дело в голливудских фильмах 30 — 50-х годов). Подобно тому как ухаживания предполагают нечто телесное, но на язык оно не просится и в кадр не попадает, так и охота за богатством может быть романтизирована, но лишь до момента, когда наступает консумация. Нашли горшок с золотом, который долго искали, — отлично, но на этом конец фильма. А ускользнул он в последний момент — и то хорошо, на душе свободней. Мотив beati possidentes (“счастливых обладающих”) выражен слабо (речь идет, повторю, о Голливуде классического периода, но и в дальнейшим никаких радикальных перемен в этом смысле не произошло). Чтобы богатый был представлен как положительный персонаж, надо, во-первых, чтобы он сам достиг богатства, а не получил его по наследству, и во-вторых, чтобы было известно, что достиг он его честным путем. В тоже время отрицательные (точнее, так называемые “плохие/хорошие”) персонажи, выбравшие в жизни заведомо нечестные пути, могут демонстрировать красивое бескорыстие; для примера: в известном фильме “Буч Кэссиди и Санденс Кид” гангстеры, вроде бы сделавшие своей профессией изымание чужих денег, откровенно смеются над ними, коль скоро они попадают в их руки, так же как и обслуживающая эту пару проститутка.

Конечно, это кино, но дистанция между ним и жизнью не столь уж значительна. Иначе не случилось бы то, что случилось в конце 60-х годов, когда множество выходцев из обеспеченных семей вдруг отправились бродить по белу свету с сумой — большинство, правда, на время, но кое-кто и бесповоротно.

В Америке нет психологических барьеров между богатыми и бедными, какие еще недавно были в Европе, да, пожалуй, и сейчас еще не совсем стерлись (а стерлись, возможно, как раз в той мере, в какой Европа американизирована). Бедняк обладает таким же чувством внутреннего достоинства, как и богач; тем более, что “путь наверх” для первого всегда открыт. Как и для последнего — “путь вниз”: даже в отсутствие склонности к риску, таящей в себе угрозу банкротства, большие состояния неизбежно истаивают со сменой поколений (из-за огромных налогов на наследство). В советские годы нас кормили рассказами о династиях “некоронованных королей” Америки, но где сейчас все эти Морганы и Вандерльбильды? Даже Рокфеллеры, недавно еще маячившие на первом плане, ушли куда-то в тень. А верхние строчки в списке самых богатых занимают новички, “сами себя сделавшие”.

Значительное единомыслие-единочувствие американцев и проистекающее отсюда доверие к другому, ближнему или дальнему, — один из главных “секретов успеха” Америки, в частности в экономическом плане. Ильф и Петров, открывая “одноэтажную Америку” 30-х, сделали выразительную зарисовку с натуры: два впервые встретившихся американца, наскоро познакомившись, начинают со страшной силой хлопать друг друга по спинам и при этом бешено хохочут. Слегка окарикатурено, но схвачено — серьезно-большое в малом. Один как бы говорит другому: “Мы впервые видимся, но я знаю, что ты такой же славный парень, как и я, и хоть стараемся мы каждый для себя, но делаем одно общее дело, которое растет и ширится, и так будет всегда или, во всяком случае, очень долго”. Эта вера в общую счастливую звезду заметно сократилась за последние десятилетия, но, пока что-то от нее еще остается, Америка будет чувствовать себя более или менее “на коне”.

Мы недавно заново открыли для себя то, что было известно еще экономистам XVIII века: эгоизм может быть творческой силой в экономической жизни. Но это только половина дела. Другую половину, обеспечивающую успех, составляет морально-психологический климат в обществе: чтобы система работала, нужен определенный уровень взаимопонимания и взаимодоверия. Адам Смит, веривший в могущество Невидимой руки, гармонизирующей хаотические движения рынка, не считал нужным задерживаться на второй компоненте: он принимал как сам собою разумеющийся тот уровень “порядочности”, какой существовал в его время и какой на самом деле был производным от психологических уз, созданных христианством на протяжении веков (С. Л. Франк писал, что всякое взаимное доверие, всякий обмен услуг уже предполагает внутреннее исконное наличие соборного начала). Лишь постепенное иссякание “само собой разумеющегося” заставило всерьез задуматься об этой стороне дела.

В советском обществе на определенном этапе его истории был достигнут довольно высокий уровень взаимодоверия, другой вопрос, каким путем. Искони принятый в России принцип опознания другого: кладешь крест по-нашему, значит, “свой” — претерпел серию грубых подмен и был существенно укорочен исключением всех “социально чуждых”. Обманы стали раскрываться уже в позднесоветское время, так что с “перестройкой” в считанные годы ос б ыпалась вся структура человеческих отношений. В силу инерции остатки ее сохраняются в сознании старших поколений. Зато молодежь, как свидетельствуют социологи (и как без них видно невооруженным глазом), испытывает минимальное доверие или скорее максимальное недоверие к незнакомым другим. (И вездесущая мафиозность есть, в частности, реакция на отсутствие такого рода доверия, попытка заместить его выборочным сообществом с криминальным оттенком.) Возобновить этот необходимый “ресурс” будет очень непросто.

...Капитализм принес Америке изобилие, но изобилие вынудило ее заново прочувствовать старую пословицу “Не в деньгах счастье”. Пишет коллективный автор (Р. Белла и другие) книги “Обычаи сердца” (интеллектуальный бестселлер 1985 года и, при переиздании, 1996-го): “Нас считают богатым народом... Но истина нашего удела есть бедность. На этой земле мы в конечном счете беззащитны. Все наши пожитки не сделали нас счастливыми”9. Далеко не все американцы так думают, но чувствует, судя по многим признакам, большинство.

Заново приступив к строительству капитализма, отнесемся к столь многотрудному делу с надлежащей серьезностью, но и без чрезмерных ожиданий. Ведь капитализм — это всего лишь экономический строй.

С “ти-ай” в котомке

Если американцы в конечном счете приняли развитой капитализм психологически, предварительно сделав его более или менее “домашним”, то с сопутствующим ему урбанизмом дело обстоит сложнее.

Америка изначально была настроена резко антиурбанистически. В этом отношении, как и во многих других, она не хотела повторять Европу: большие европейские города являли собой примеры того, как не надо строить человеческое общежитие. Отталкивал, в частности, контраст между богатыми кварталами и трущобами — ни того, ни другого американцы допустить у себя не желали. Трущобы, мало того что их обитатели не могли вести жизнь, достойную свободных граждан, были еще и тем опасны, что время от времени их охватывало революционное безумие, как это показал особенно опыт Франции. Американцам претило видеть у себя санкюлотов, под лозунгами демократии способных только разрушать.

Увы, по мере того как росли американские города, они все больше стали походить на европейские. Правда, трущобами в европейском понимании они не обросли и санкюлоты в них не завелись, но некоторые характерные черты городской жизни, которых строители американской демократии надеялись избежать, проявились в них с той же непреложностью, что и в Старом Свете: скопление большого количества людей в одном месте создавало атмосферу всеобщей анонимности, благоприятной для разного рода своекорыстных побуждений и снисходительной к пороку. А преступность, по крайней мере в некоторых городах, и прежде всего в Нью-Йорке и Чикаго, достигла таких масштабов, что оставила далеко позади Европу.

Америка республиканская и христианская не желала мириться с таким положением вещей. Mainstream (основной поток) американской жизни тек своим ходом и всячески стремился увлечь в своем течении города. Евангелисты устраивали “крестовые походы” против того, что они считали, и не без оснований, явлениями городского упадка. Отряды Армии Спасения оказывали разностороннюю помощь материально и духовно обездоленным, брали под свое крыло сирот и т. д. Подобные усилия хоть и не были напрасными, но ожидаемого эффекта не приносили. Урбанизм крепчал и все больше “выходил из-под контроля”. Известный лютеранский проповедник Джон Тодд в конце прошлого века посетовал: “Вы опускаете соль в воду и скоро замечаете, что пытались посолить реку: всё куда-то уносит”10.

Впрочем, отношение к городу не было однозначно негативным. По мере того как города росли и ширились, в урбанизме открывалась своя “поэзия и правда”. Чтобы усмотреть нечто поэтическое, например, в “каменных джунглях” Нью-Йорка, понадобилось особое устройство глаза, ставшее доступным только людям XX века; замечу, однако, что из тех, кто склонен был опоэтизировать Нью-Йорк, далеко не все соглашались жить в этом странном городе. Правда же состоит в том, что скопление множества людей создает новое качество человеческих взаимоотношений, в котором есть не только негативные, но и позитивные моменты. На деле человечество есть именно множество, и, значит, у живущих в городе (особенно в большом и космополитическом городе) складывается более полное представление о нем, чем у тех, кто живет в глуши; оборотная сторона этого преимущественного в указанном смысле положения — неизбежная поверхностность отношений многих со многими. Подобным же образом в городе открывается несравненно большее пространство личной свободы, но оно же уставлено и всевозможными ловушками. Одна из них в том, что здесь складывается новый тип конформизма, обращающий свободу в ее противоположность; в числе первых это подметил К. И. Чуковский в статье 1908 года “Нат Пинкертон”: американские города — “многие миллионы людей, сплошных, одинаковых, живущих сплошным, одинаковым бытом”. Утрата индивидуальности в условиях города нашла отражение (несколько позднее) в литературе и кино: вспомним “Главную улицу” Синклера Льюиса и “Новые времена” Чаплина.

Этот предельно краткий экскурс в историю понадобился здесь не затем лишь, чтобы показать, как американцы “впустили” к себе урбанизм — “через не хочу”. Я к тому веду, что мощная антиурбанистическая традиция отнюдь не угасла в Америке с течением времени; напротив, она получила новый импульс примерно со второй половины 60-х годов, когда урбанизм, казалось бы, торжествовал свою окончательную победу. К тому времени впервые в истории, как на это указал И. Кристол (“В конце II тысячелетия”. М., 1996), на пространствах Евро-Америки возникла урбанистическая цивилизация. Если до сих пор город и провинция (термины Кристола) были как бы двумя антителами в рамках одной цивилизации, то теперь разница между ними почти стерлась в том смысле, что ни в образе жизни, ни в ментальности не осталось больших принципиальных отличий. Но поскольку речь идет об Америке, очень скоро выяснилось, что побежденные не добиты, что они сумели занять новые позиции и переходят в контрнаступление.[/size][/b]

увеличить

0

2

ze=16]Я, конечно, не хиппи имею в виду с их чисто пассивистским протестом против “неволи душных городов”. Хотя с какого-то боку и хиппи имеют отношение к тому широкому движению, которое в США получило название альтернативизма (у него немало общего с “зелеными” в Европе, но в отличие от них оно значительно менее политизировано и значительно более “продвинуто” в практическом смысле). Суть его можно определить как возвращение к земле. Но это очень своеобразное возвращение — с “ти-ай” (технической информацией) и набором современных технических устройств в котомке. В сочетании с дедовскими “простыми технологиями” они, как считают альтернативисты, создают основу существования так называемых самоопорных общин, в высокой степени независимых от современных систем жизнеобеспечения. Нехитрый, по меркам будущего, гелиоаппарат или даже простой ветряк, установленный на крыше дома, способен удовлетворить большую часть производственных и бытовых потребностей ремесленника или фермера. А видеофон и телевизор с обратной связью делают излишними многие деловые, а то и развлекательные поездки и, таким образом, позволяют реже пользоваться автомобилем или даже вовсе обойтись без него. Вообще делаются излишними многие потребности, для “современного человека” привычные, а по сути своей искусственные. Сокращение потребностей, верят альтернативисты, повлечет за собою сокращение крупного производства. И чрезмерно большие скопления человеческих масс станут ненужными в технико-экономическом аспекте, то есть именно в том аспекте, в каком они всегда считались, а многими и сейчас еще считаются неизбежными.

В этой программе, долженствующей ни много ни мало изменить облик цивилизации, замечательно то, что она не является плодом чьих-то кабинетных размышлений. Кое-какие теоретические разработки11 в данном случае следуют за практикой: сотни тысяч, а по некоторым прикидкам даже миллионы американцев в той или иной степени уже приобщились к другому образу жизни, восстанавливающему в правах многие ценности традиционных общин сельского типа, утраченные “городскими дикарями”.

Самоопорные общины возникли прежде всего как ответ на угрозу, которую заключает в себе развитие цивилизации по ее нынешнему пути: все, чем питается современная промышленность, рано или поздно (и скорее рано, чем поздно) будет “съедено” и “выпито”, и трудно сказать, найдется ли чем поддержать ее существование; а если не найдется, тогда человек сможет выжить только на земле. Значит, альтернативисты — вроде разведчиков, посланных исследовать таинственный ландшафт следующего века.

Но даже независимо от этой глобальной угрозы самоопорные общины отвечают исконному американскому влечению к естественной среде обитания и жизни в количественно ограниченных коллективах. Ему сейчас труднее реализоваться, чем в прежние времена, поэтому на помощь ему приходит инженерный гений народа, всегда сотрудничающий со здравым смыслом. Американцы, судя по всему, любят возиться с техникой, сызмала переходя с нею на “ты”, но те порождения технико-индустриального развития, что выходят за рамки понимания “простого человека”, вызывают у них настороженность, переходящую, когда есть на то основание, в прямую враждебность. Это мы видим в американских фильмах, герои которых со вкусом громят всякого рода хитроумные аппараты и конструкции, если подозревают за ними что-то нехорошее, враждебное человеку.

Своеобразное “народное творчество” альтернативного движения (заслоненное от иносторонних взоров менее существенной и даже просто чепуховой информацией) — это то, в чем Америку, безусловно, стоило бы догонять; тем более, что технико-экономические макросистемы работают у нас все хуже, обрекая на нищенское прозябание значительную часть населения. Я уж не говорю о глубинной российской антипатии к урбанизму, которая сближает нас с Америкой, возможно, в большей степени, чем любую другую из европейских стран (даже в Германии призыв Ницше “плюнуть на городские ворота” нашел ограниченный и к тому же очень специфический отклик). Она проявлялась открыто, покуда это было возможно. Из двух российских столиц, если брать императорский период, первую — на протяжении длительного времени бывшую у нас единственным большим городом европейского типа — принимали за призрак и ждали, что он вот-вот рассеется, а вторая упорно сохраняла в себе черты “большой деревни”. По мере продвижения по капиталистическому пути урбанизм все глубже внедрялся в российскую действительность, но и сила сопротивления ему возрастала. Показательны в этом смысле замечания одного из персонажей “Творимой легенды” Ф. Сологуба (1913): зверь “отрастил себе железные и стальные когти и угнездился в городах”; и: “люди строили города, чтобы уйти от зверя, а сами озверели, одичали”. (Не будь революции, босоногие героини этого романа, пытающиеся жить “естественной” жизнью, глядишь, стали бы предтечами чего-то похожего на движение хиппи, которое могло появиться у нас гораздо раньше, чем в Америке.)

В советские годы бурный рост городов сопровождался попытками придать им некое “социалистическое” благообразие. При этом упущено было главное — человек, каким он формировался или, скорее, деформировался в городских условиях. Атмосферу больших городов все в возрастающей степени определяли “дети от случайных браков / из унылых жэковских бараков” (И. Шкляревский) и несчастная лимита, забывшая жить по-сельски и не научившаяся по-городски. Сейчас, слава Богу, начался некоторый отток населения из больших городов, и есть признаки, что он продолжится в ближайшие годы. Будущее России во многом зависит от того, как будет развиваться “демократия малых пространств” (Солженицын), делающая возможным возрождение общины и полноценной семьи. И здесь нам был бы очень полезен американский опыт в его технико-организационной части.

Эта сторона жизни, технико-организационная, приобретает сейчас такой вес, какого она не имела, наверное, со времен неолита. Столько всего наворочено промышленностью, что нужно время и нужны чьи-то систематические усилия для того, чтобы обжить новообразованные ландшафты если не в средоточии их, ныне представляющем собою “дебрь темную и бесследную”, то хотя бы где-то на периферии. В этом отношении американцы с их врожденным прагматизмом, судя по всему, первенствуют. Возможно, здесь простирается новый своеобразный фронтир, только уже не континентального, но мирового значения. Неброская, невидная Америка ощупью пытается отыскать какие-то новые формы материального окружения, от которых, как показывает исторический опыт, духовная жизнь находится порою в прямой зависимости.

Кулик кулика...

Семнадцатый год знаменовал у нас еще один прорыв в сторону сближения с Америкой — на поле эгалитарных практик.

Голливудские фильмы 20 — 40-х годов, проникавшие в СССР, должны были вызывать у советского зрителя сложную гамму чувств, но по крайней мере одною своею чертой были ему близки и понятны, а именно, грубоватой простотою подавляющего большинства своих персонажей, их подчеркнутым антиаристократизмом. Даже персонажи самых благородных кровей в тех редких случаях, когда они выступали на стороне добра, спешили продемонстрировать эту черту, даже утонченные, по идее, художники или ученые мужи. Так, Жюльен Дювивье, представляя Штрауса в знаменитом фильме, при каждом удобном случае демонстрировал “близость к народу” и не поколебался схватить за нос самого наследника австрийского престола (принятого им, правда, за “рядового” аристократа); я уверен, что этот жест только у американской и советской аудитории вызвал чувство удовлетворения, а Европа в значительной своей части была им покороблена.

И то, как во многих американских фильмах показывали народную массу, было очень близко советским представлениям; возможно даже, что в те времена кинематографисты двух стран в этом плане что-то заимствовали друг у друга. Народ всегда знает, что хорошо и что плохо, — примерно так можно выразить идею соответствующих сцен равно в американских и советских фильмах. Разве что понятия о хорошем и плохом в двух странах существенно разнились, но сама аура праведности была на глаз одна и та же. И, конечно, сказанное относится не только к кино: две культуры на всех имеющихся в их распоряжении ристалищах соревновались в апологии “простого человека”.

Знакомая историкам “мания истоков” (вполне здоровое влечение, вопреки некоторой сомнительности термина) побуждает обратиться к началам этого исторического феномена. В каждой стране они свои, но есть между ними и нечто общее.

В России мы находим их прежде всего в движении интеллигенции, особенно разночинного происхождения, невысоко ценившей культуру, в которой она видела непозволительное в российских условиях барство. В крайних формах это движение стремилось стереть любые возвышенности, начиная с Пушкина, и свести все к одному знаменателю. В более умеренной форме оно выразилось в народничестве, в широком смысле слова — преклонении перед “народом”, то есть фактически перед низшими классами как последней и безусловной ценностью. Противоречивой по своим характеристикам человеческой массе были, таким образом, приписаны качества абсолютной силы, “сверхсущей сущности”; “народушко” (Максим Горький) заменил Бога.

Подобные умонастроения нашли живейший отклик в низших классах с их нарастающим отчуждением от “господ”. Старая крестьянская мечта о вольнице казацкого типа получала дополнительное культурное измерение — недоверия к образованным. И революция “внизу” была понята как путь к мужицкому “пиру”, на который чужие не будут званы. А по мере того как сам мужик отрывался от своих традиционных корней, его “пированье” оборачивалось торжеством Хама, чья фигура, облаченная для приличия в идейно-культурные одежды, определяла собою ландшафт советской эпохи на всем ее протяжении.

В Америке приходится углубиться в еще более отдаленную историю, а именно во времена популистской революции первой трети XIX века, иначе называемой также джексонианской — по имени президента Джексона (1829 — 1837). Что это была именно революция — быть может, сопоставимая по значению с революцией 1775 — 1783 годов — оставалось почти “не замеченным” вплоть до последних десятилетий, когда она дождалась переосмысления в исторических трудах (что, очевидно, было вызвано резким усилением в американском обществе эгалитарных тенденций, коих начало приходится на джексонианскую эпоху). Сам Джексон, тип рубахи-парня на американский лад, выставлял себя защитником дела, начатого отцами основателями, каковое, по его убеждению, нуждалось в защите от “аристократического заговора”. На самом деле Джексон или, точнее, массы, которые шли за ним, явочным порядком осуществляли иной (в некотором существенном аспекте) тип демократии — основанный на безусловной вере в “простого человека”.

Отцы основатели республики были мудрыми, высокообразованными людьми и хорошо понимали, какие опасности несет в себе демократический строй. Не все они разделяли точку зрения А. Гамильтона, называвшего народ “великой бестией” и даже “рептилией”; но все видели неизбежную противоречивость демократического принципа: народ должен свободно высказывать свою волю и проводить ее в жизнь и в то же время он должен быть ведом лучшими, aristoi. Сто лет спустя Мэтью Арнольд достаточно точно выразил их взгляды и в то же время констатировал относительную неудачу изначального замысла: “Трудность демократии заключается в том, чтобы найти и хранить высокие идеалы. Составляющие ее индивидуумы в большинстве своем люди, которые должны следовать данному идеалу, а не устанавливать его самим; тот идеал добра, возвышенных чувств и высокой культуры, который когда-то давала им аристократия, утерян в силу самого факта, что водворившаяся демократия отменила само понятие низшего класса”. И далее: свобода должна быть поставлена “на службу идеалу более возвышенному, чем простой человек как таковой”12.

Идейное оформление джексонианской революции пришло уже постфактум и значительно позднее ее самой — главным образом в известной работе Ф.-Дж. Тёрнера “Фронтир в американской истории” (1893). Автор открыто бросил вызов отцам основателям, утверждая, что практика, а отнюдь не какие-то идеалы является движущей силой в истории и что решающее влияние на характер американского народа оказал опыт фронтира. Согласно с концепцией Тёрнера, по мере удаления от Атлантического побережья американец сбрасывал с себя “груз” истории и культуры, который оказывался ненужным в условиях “пустыни”; здесь интуиция и здравый смысл заменяли все остальное. И от христианства он уносил с собою главным образом его практический “остаток” — мораль. Так в условиях фронтира “естественным” путем складывалась демократия, признающая только горизонтальный принцип — равенства “простых людей”, “свободных” от чьей бы то ни было опеки.

Нетрудно усмотреть общую тенденцию, сближающую Америку и Россию, — “возврата к природе” или, если угодно, к дикости из мира истории и культуры. Европа периодически “толкалась” в эту дверь, но распахнули ее Америка и Россия.

В пореволюционной России эта тенденция была сдержана и отчасти подавлена восстановлением государственной вертикали (сказалась внутренняя противоречивость русского характера, то рвущегося в сторону Гуляй-Поля, то покорно склоняющегося под грозным оком власти предержащей). Но оживленный силою исторических инерций и в чем-то даже ужесточенный иерархический порядок оставался призрачным; ибо нельзя выстроить ничего прочного, отталкиваясь от нигилистического перечеркивания “вещей невидимых”. Уже по этой причине советская империя “штабс-капитанов без Бога” обречена была на относительно короткое, по историческим меркам, существование.

Америка, в отличие от России, счастливо избежала нигилизма, сохранив свое христианство, хотя бы и в превращенной форме; в этом, конечно, ее огромное преимущество. Но христианство ее, мало того что это было протестантское христианство, изначально лишившее себя некоторых важных догматических скреп, еще подверглось существенному “облегчению” — применительно к уровню вольных фермеров и лесорубов, привыкших полагаться на самих себя и не склонных доверять каким бы то ни было авторитетам (кроме авторитета Св. Писания). Такое христианство далеко не всегда способно было удержать человека от обратного включения в “естественный порядок”. Более того, изначальная враждебность протестантства к миру истории и культуры по-своему даже способствовала такого рода попятному движению (о чем ниже).

Отсюда — градуальное исчезновение органичного в европейских условиях чувства дистанции, отделяющей великое от малого. И — децентрация американской жизни в духовном плане. В стране не выросла культурная столица, которая получила бы признание как таковая. Не было и нет “кумиров”, “властителей дум”; никто из великих американцев, от Мелвилла до Фолкнера, не мог претендовать на это звание и даже не пользовался достаточно широкой известностью. Самые уважаемые личности, отцы основатели республики, задним числом были вовлечены в общий дружеский круг в качестве “свойских парней”; виртуально можно похлопать их по плечу за то, что они были “как все”: например, “Бена” Франклина за привычку самому подметать пол в своем кабинете или “Тома” Джефферсона за то, что он перед обеими инаугурациями самолично привязывал к стойке своего коня.

Чего стоит одна эта манера называть друг друга по именам, часто уменьшительным, которой пользуются едва знакомые друг с другом американцы, включая тех, кто дожил до седин и обладает “положением в обществе”. Даже сегодняшнему русскому нелегко ее примерить на себя (тем более забавно-диковатой нашел ее набоковский Пнин). В самой Америке истеблишмент Восточного побережья долгое время противился волне опрощения, идущей с запада (Эмерсон писал, что психология фронтира продвигается на восток в то время, как сам фронтир движется в западную сторону), но в конце концов сдался; так что простецкость, непосредственность и взаимная фамильярность стали обязательными для Америки в целом.

И если бы еще всеобщее уравнение и опрощение задержалось на какой-то умеренной стадии, скажем, той, что была пройдена в середине нашего века (изымаю из этого предположения вопрос об уравнении в правах негров и белых, который тогда не был решен). Но нет, дух эгалитаризма не может остановиться: он ломает на своем пути, кажется, все преграды, исключая, правда, экономические — те, что регулируют уровень доходов и потребления. И тут мы можем только позавидовать американцам, в массе своей спокойно воспринимающим соседа, как бы толста ни была у того мошна. Зато в остальном — совершенная нетерпимость к любым барьерам. Включая те, что разделяют людей по возрастному и половому признаку. В частности, стремление во всем уравнять мужчин и женщин принимает такие карикатурные формы, которые у потомков вызовут, должно быть, недоумение или смех сродни тому, что именуется раблезианским.

В плане культуры молодежное движение второй половины 60-х годов занялось низвержением еще остававшихся авторитетов и в значительной мере преуспело в этом деле. Сколь печальны его последствия, становится ясно даже бывшим его участникам. Таковы Питер Колье и Дэвид Хоровиц, два известных публициста, в свое время побывавших в “новых левых”. “Начав (точнее было бы сказать: продолжив. — Ю. К.) штурм авторитетов, — пишут они в своей покаянной книге „Поколение разрушителей”, — мы ослабили иммунную систему нашей культуры, сделав ее уязвимой для разных приблудных болезней. Эпидемия, в фигуральном смысле, преступности и наркомании, так же как и в буквальном смысле эпидемия СПИДа, восходит к шестидесятым”13. Добавим сюда “болезни” собственно культурной сферы, охваченной тлетворным духом пессимизма и торопливого гедонизма.

Надо, конечно, помнить, что недостатки, о которых идет речь, — это, как говорят французы, “недостатки достоинств” (хотя и очень весомые недостатки, не меньшего веса, чем сами достоинства). Представление о равенстве людей, независимо от социального положения, цвета кожи и т. д., у американцев не (то есть не только) формальное, юридическое; оно “овнутрено” ими в большей мере, чем любым другим народом. Беда в том, что оно не уравновешено в достаточной мере представлением о неравенстве; прежде всего это относится к сфере культуры, где основанием равенства может служить только низший уровень. Такое “равенство в [культурной] бедности” многими у нас принимается сегодня за норму. Российский “кулик”, переживший очередное крушение авторитетов и не находящий иных целей в жизни, кроме удовлетворения своих житейских потребностей, видя американского “кулика”, демонстрирующего схожие наклонности (и реализующего их с гораздо большим успехом и “блеском”), укрепляется в мысли, что теперь он наконец-то встал на правильный путь.

Страшная месть

Среди равных, как известно, всегда находятся “более равные”. Так в мире политики, и так в мире культуры. Низвергните “кумиров” — и их место тотчас же займут какие-нибудь кумирчики. Сотрите с лица земли гору — и на вас произведет впечатление соседняя кочка. С подобными “неожиданностями” мы теперь хорошо знакомы по опыту массовой культуры.

Особо стоит сказать о том, какое место заняла в ней фигура актера. Историю возвышения актера, если бы кто-то взялся ее писать, пришлось бы начинать издалека. Пришлось бы вспомнить, что еще в Век Просвещения актер занимал на “театре” культуры довольно скромное место. Дидро, посвятивший этому вопросу специальный трактат, писал: “Власть над нами принадлежит не тому... кто вне себя; эта власть составляет преимущество того, кто владеет собой”. Не таков актер; его душа — тонкая субстанция, способная принять любую форму независимо от собственного содержания и в этом смысле “сама не своя”. Даже великий актер, заключал Дидро, — это “и всё, и ничто”14.

Схожие мысли высказывал Гёте, проводивший некоторые параллели между актерским “сословием” и угасающей аристократией. С его точки зрения, задача аристократов состояла в том, чтобы казаться, а задача буржуа — быть; или иначе: для аристократов важнее эстетика, а для буржуа — дело15. Актеры продолжают функцию аристократов, поскольку заняты внешней отделкой движений; с содержательной точки зрения они — паяцы, которых дергает за веревочки автор. Интересно, что театральное искусство как таковое Гёте невысоко ценил с гражданской точки зрения; даром что сам сочинял и ставил пьесы. Сцена, утверждал он, не обладает способностью “формировать народ в высоком смысле слова”.

Эпоха романтизма произвела переворот во взглядах на художника, что, естественно, отразилось и на положении актера. Искусство перестало обслуживать аристократию; по крайней мере так оно само о себе решило (графини, бросающиеся на колени перед Бетховеном, укрепляли в нем, искусстве то есть, его самоуверенность). С другой стороны, оно высоко вознеслось над прозаическим буржуазным делом. Отныне его сфера — мечта, но мечта активная, преображающая действительность. Художник — жрец, иерофант, теург; с возрастающим успехом он играет эту роль до начала XX века включительно. В свою очередь и актер, пропуская через себя энергии романтического “гениальничанья”, возрастает в глазах публики, как и в своих собственных глазах; на свой лад он становится “учителем жизни”, носителем вещих предчувствий и священных трепетов.

Но все эти волшебные изменения совершаются в сфере высшей культуры. В представлении народных масс “статус” актера остается по меньшей мере сомнительным. А уж в Америке-то с ее пуританскими традициями — и вовсе предосудительным. Пуританство запрещало любые театральные представления, а всех актеров прямо отождествляло с чертями; и хотя во второй половине XVIII века запрет на представления был снят, сильнейшее предубеждение против них оставалось широко распространенным. На протяжении XIX века американцы относятся к актеру как к человеку второго сорта; к актрисе — немногим лучше, чем к проститутке (впрочем, отрыв от Старого Света здесь, вероятно, не столь уж значителен: вспомним чеховского мещанина, свою покойную дочь-актрису записывающего в церкви как “блудницу”). Актеров еще и потому не жалуют, что улавливают некоторую их внешнюю связь с противной аристократией. Незабвенные Король и Герцог из “Гекльберри Финна” одними своими прозвищами как бы намекают на эту связь. Они, конечно, лжеактеры, но легко увидеть в них карикатуру на реальных актеров; с другой стороны, они самозванцы, но, как выясняется, “ничем не отличаются от настоящих” королей и герцогов — такие же “дрянь люди”, как и те.

Даже в начале XX века “одноэтажная Америка” очень косо смотрит на актеров. В романе Эптона Синклера “Столица” (1907) его герой, джентльмен с Юга, так передает свои впечатления о нью-йоркском “высшем обществе”: в нем “царили обычаи и жизненные идеалы, какие, по его мнению, могли быть присущи лишь самой разнузданной актерской среде”.

Месть актера за такое не вполне справедливое отношение к себе (а заодно также и к аристократии) была страшной. Заглянув в 20-е годы, мы уже обнаружим симптомы истерии, хорошо нам сегодня знакомой: “великий немой” овладел воображением американцев, а его целлулоидные герои или, точнее, их протагонисты окружены восторженными толпами поклонников, рвущихся хоть раз прикоснуться к своей мечте, оторвать клок ее (его) одежд и т. д. И ведь речь идет, как правило, об актерах средних дарований, “королях на час”, чьим экранным подвигам суждено очень скоро упокоиться на полках кинохранилищ.

Раз и навсегда “отказав от дома” аристократишкам, американцы в конце концов сдались перед актерами, распахнув для них все двери.

Перескочив лет этак через сорок, найдем еще более впечатляющую картину. Несчетные скопища молодых, да и не обязательно молодых людей не просто “слушают” певца, “барда” нового стиля, но составляют с ним одно тело, ведомое пьяными духами земли и заходящееся в экстазе по ту сторону добра и зла. И здесь актер — жрец, психопомп (водитель душ), только это уже не романтик на котурнах, а “представитель” самой массы, выразитель ее вкусов и потребностей. Восприняв с большим запозданием романтическую концепцию актера, Америка вернула ее Европе переведенною в иной культурный регистр — медиума толпы, в силу своей близости с нею обеспечивающего ее подражательное подчинение; да еще добавила ему черты шамана (результат негритянских вливаний в популярную культуру), заново открывшего древний путь к таинствам природного оргиазма.

Эстетизация жизни и паганизация — два аспекта одного процесса. В современном американце явно проступили черты homo ludens, человека играющего — как в смысле мировоззренческом (уступка “богу, играющему в кости”), так и в смысле внешнего рисунка движений. Героями быстротекущего времени стали актер и спортсмен. Между прочим, и преодоление мещанства идет по линии артистизма: традиционная squareness, “квадратность” (в уничижительной трактовке “детей цветов”), выражающая жесткий внутренний порядок ценностей и одновременно некоторую тяжеловесность, уступает место внешней многозначной пластичности. Артистизм стал характерной приметой не только частной, но и общественной сферы: достаточно напомнить о том, как глубоко внедрился “шоубиз” в американскую политическую жизнь.

Мы сейчас успешно перенимаем такой стиль культуры и жизни, включающий и равнение на актера; для чего, правду сказать, мы в определенной степени уже были подготовлены. В пореволюционные годы в стране резко ускорилось разрушение старого быта — в результате “жизнь” утрачивала уверенность на уровне первичных жестов и в этом конкретном смысле шла на выучку к искусству16. Отсюда — особое, почтительное внимание к актерскому цеху. Теперь оно преобразуется, паче всего в молодежной среде, в поклонение идолятам и кумирчикам на американский манер, в которых видят образцы поведения, вкуса и прочая.

Такое положение вещей активизирует силы христианского фундаментализма (у нас, как и в США), в борьбе со зрелищами апеллирующего к раннехристианским авторитетам, гремевшим против гистрионов и смехотворов (в согласье с ними и некоторые светские авторитеты, например, В. В. Розанов, утверждавший, что существо актера — “глубоко дьявольское”). Следует, однако, иметь в виду, что Церковь никогда не пыталась запретить театральные и подобные им представления; это делали только отдельные секты (в частности, кальвинисты в Европе и Америке). С христианской точки зрения вызывали и вызывают осуждение некоторые конкретные аспекты зрелищного искусства: грубость и низость многих народных (сегодня скажем — популярных) представлений (и здесь моральные оценки часто совпадают с эстетическими); корыстное потакание дурным вкусам и наклонностям; изображение зла в приглядном виде. Есть претензия и более тонкого свойства, которая может относиться и к безупречным в иных отношениях представлениям: они возбуждают мечтательность сверх меры, ослабляя тем самым чувство реального, что особенно следует иметь в виду в наше время бурного развития всякого рода виртуальности.

Конечно, все сказанное относится в первую очередь к репертуару, но также и к исполнителям, от которых многое зависит. Исполнитель — посредник между произведением и зрителем. Строго говоря, посредником назначен быть сам автор произведения (и хорошо, когда он отдает себе в этом отчет); он подсматривает нечто в глубине бытия, чтобы сообщить о том желающим слушать; исполнитель же (актер) посредничает между первым и вторыми. По своему назначению он “прозрачен”; отсюда естественная двойственность отношения к нему, которую достаточно точно выразил Дидро. Чрезмерное его оплотнение ведет к тому, что он заслоняет собою высокие и преображающие энергии, которые должен был бы через себя пропускать. И, наоборот, проводит через себя низшие энергии, становясь игралищем стихий мира сего, “агентом” природного магизма и оргиазма.

Стремление к различению подлинного и неподлинного — иллюзорного, деланного, наигранного — вероятно, в равной степени свойственно русским и американцам. Кто из нас больше успеет на этом пути?

“Что с нами происходит?”

Американский вариант шукшинского вопроса: “Что с нами происходит? Ведь у нас есть все, что нужно” (телесериал “Твин Пикс”).

Ну что, собственно, происходит, ломать голову не надо; если коротко: видимое соотношение добра и зла определенно меняется в пользу второго. Другой вопрос, отчего это происходит. Американцев как раз всегда отличала особая нетерпимость ко злу. В этом их сила и одновременно слабость. Сила потому, что сравнительно с европейцами они меньше были склонны идти на компромисс с инфернальным войском и не признавали в этом смысле никаких полутонов. Сравните, например, их романтиков с европейскими: американцы (за исключением, быть может, Эдгара По, писателя скорее европейского по духу) “не играли” с дьяволом, не соблазнялись его эффектными позами, что часто случалось с европейскими авторами, не принимали даже той хитрой диалектики, переводившей “желание зла” в “делание добра”, которую демонстрировал Гёте в “Фаусте”. Такая позиция изначально была характерна и для массовой культуры. Традиционный хеппи-энд — это не только условность поэтики, но также и даже прежде всего требование метафизики.

Слабость же в том, что злу полусознательно было отказано в бытийной реальности (что на уровне сознания слишком явно противоречило бы христианству). И когда поменялся знак времен и всевозможные воплощения зла стали обступать американца, почти как гоголевского Хому Брута, это вызвало в нем заметную растерянность.

Сегодня мы видим, что американские фильмы (наиболее репрезентативная часть массовой культуры) отличаются от европейских (или отличались, пока европейцы не подладились к американцам) скорее в худшую сторону: там сплошной мордобой, там людей щелкают как семечки и со вкусом демонстрируют разные страшилки. Не следует, однако, спешить с заключением, что добро утратило волю к сопротивлению. Полагаю, что все эти малоприятные вещи в большой мере надо отнести на счет культурного “этикета” (или отсутствия такового), не вполне соответствующего душевному настрою, более того, вступающему с ним в некоторое противоречие. У нас между тем часто путают одно с другим. Такую ошибку (простительную при тогдашнем поверхностном знакомстве русских с Америкой) допустил и Чуковский в цитированной выше статье (напомню — 1908 года). Блистательный переводчик “Тома Сойера” насмотрелся современных ему американских фильмов и пришел в ужас: наступает нечто хамское, почти четвероногое; если так пойдет и дальше, героем для американцев станет татуированный охотник за черепами. Впрочем, и в России, пишет Чуковский, происходит нечто подобное: наша интеллигенция “в значительной мере тоже проглочена сплошным дикарем”, и кто знает, не станут ли наши дети носить кольцо в носу? (Носят.)

Отчасти Чуковский был сбит с толку спецификой нового коммуникационного средства, в котором, по младости его, много еще было от ярмарочного балагана; сюда надо отнести, в частности, фарсовую грубость и гиньольную жестокость. Следует также учесть, что в Америке кино сразу стало бизнесом, которым занялись преимущественно недавние иммигранты, выходцы из Центральной Европы, с духовной глубиною страны не знакомые и вместе с тем легко уловившие некоторые ее характерные особенности. Во-первых, ту, что в Америке заново вышла на поверхность стихия фольклора (только в отличие от прежних времен обрабатываемая “уполномоченными” на то профессионалами от искусства), везде и всюду содержащая немало грубого и жестокого. Вторая характерная особенность — власть рынка (до некоторой степени вступающая в противоречие с другой национальной традицией — моральной крепости), распространяющаяся, среди прочих, также и на сферу культуры.

“Где начинается базар, начинается и шум великих комедиантов, и жужжание ядовитых мух” (Ницше). Рынок вообще малосимпатичная вещь, когда он выходит из определенных границ; в частности, когда он повсюду напоминает о себе докучливой рекламой. А культура, оставленная без “присмотра” и отданная во власть рынка, тем более являет собою печальное зрелище. Все “художественное” или претендующее быть таковым вынуждено кричать, жестикулировать, чуть ли не хватать за рукав покупателя; “культурная жизнь” превращается в цирк, что всегда грозит утратою не только вкусовых, но и нравственных ориентиров. Не существует способа обезопасить себя от этой угрозы, оставаясь в пределах рыночных “правил игры”. Сделав выбор в пользу базара, американцы должны были принять его вместе со всеми его параферналиями, а значит, и с переносящими заразу мухами.

До поры до времени негативные последствия этого выбора сдерживались сохранявшимся в душе американца “балансом” между раскованностью и внутренней строгостью. Но потом “что-то” стало происходить и “баланс” нарушился (в ущерб, разумеется, второму элементу). Или скорее наоборот: нарушился “баланс” и “что-то” стало происходить. И тогда зло стало сгущаться и расти в объеме: злодеи всех сортов, а также всякого рода монстры, вампиры, терминаторы и прочая плотно населили область воображаемого. И что особенно неприятно, во многих случаях граница между добрым и злым стала трудноуловимой: то славный на первый взгляд парень оказывается кибером, лишенным сердца, или даже инопланетянином, принявшим человеческий облик в каких-то своих коварных целях, то преданный пес в мгновенье ока оборачивается мерзким чудовищем. Мир, таящий в себе подобные сюрпризы, уже не внушает прежнего доверия; это мир-обманщик, и с ним надо всегда быть настороже.

Пытаясь понять, отчего это произошло, немалое число американцев соблазнилось и продолжает соблазняться идеей заговора: то ли банкиры Уолл-стрит, то ли советские коммунисты, то ли первые в стачке со вторыми (тоже нередкий вариант) задумали погубить американский народ, одурманив его разными изощренными зрелищами. Хотя большинство, видимо, чувствует, что дело в другом: злохудожества, которые приходится наблюдать — на экране, как и в жизни, — суть плоды свободы. Американцы же дорожат свободой и готовы платить за нее высокую цену. В этом они, конечно, принципиально правы: выбор между добром и злом должен быть свободным (не помню уже, кто из философов сказал: добро должно принадлежать тому, кто его выбирает). Вместе с тем надо брать в расчет и ситуацию выбора, все те обстоятельства, которые способствуют или, наоборот, мешают его свободному выражению.

В данном случае определенно негативную роль играют культурные механизмы, сообразованные с требованиями рынка. Они постоянно нагнетают зло, будто дразнят им зрителя-слушателя, провоцируют его. Таким образом, как бы испытывается на прочность исконная американская воля к добру. Но важно заметить, что худо-бедно она это испытание пока выдерживает. Старый ковбойский конь еще не изъездился: как общее правило (крайне редко нарушаемое), герои одолевают злодеев и хеппи-энд возникает там, где ему положено быть, хотя и с более тонкими модуляциями, чем в прежние безоблачные времена17.

Вот этот внутренний свет, утративший прежнюю интенсивность, но далеко еще не угасший, у нас воспринимается слабо; по крайней мере если иметь в виду реакцию критики. В том, что пишется, например, об американском кино, преобладает “техническая” критика, сосредоточенная на приемах, на вопросе “отработанности” тех или иных деталей. Не важно, кто убивает кого и за что, важно, как летит пуля и как входит и выходит (если выходит) и как следит за ее движением камера и т. д. и т. п. Способ передачи изображения для “технического” критика уже сам по себе есть эстетический объект; а значит, и виртуальное для него “ничем не хуже” реального. Если “технический” критик соблаговолит заметить духовно-душевную доминанту фильма, то она, скорее всего, вызовет у него раздражение: он что-нибудь скажет об “экзальтированности” американцев, их “чрезмерной” серьезности и склонности к “духовке на котурнах” (котурны не котурны, а некоторая идеализация своей страны в американских фильмах, разумеется, есть, но это “нормальная” идеализация, свидетельствующая о том, что существует патриотизм, что есть потребность в идеальном, тяга к нему; напомню слова В. С. Соловьева, что всякий человек есть то, что он любит). Гёте писал: чтобы видеть солнце, надо иметь некоторую “солнечность” в глазу; подобным же образом, чтобы приметить хотя бы светлячков, освещающих американские фильмы изнутри, надо иметь в ретине глаза некоторое соответствующее “устройство”. Нашим критикам его явно не хватает.

Правда, и в Америке, насколько я могу судить, “техническая” критика сегодня преобладает18. Но это говорит о том, что американские фильмы, при всех их кричащих изъянах, все-таки лучше американских критиков. К сожалению, нельзя сказать того же самого о российских фильмах по отношению к российским критикам. С началом “перестройки” у нас пошла “чернуха”, активно использующая “наработки” американского кино. Если бы их не было, наша “чернуха” вряд ли стала бы от этого светлее; но американцы “помогли” нашим “мастерам культуры” выразить явления упадка в постсоветском обществе, поскольку еще раньше столкнулись с чем-то подобным у себя дома. А вот найти силы противодействия этим явлениям они нам не помогут; тем более, что сами, по большому счету, нуждаются в помощи.

Впрочем, косвенным образом они нам помочь все-таки могут, а именно поняв, что происходит с ними, мы лучше поймем, что происходит с нами.

Ключ замка крепче

Лепка национальной души — дело в первую очередь религии, сообщающей ей ее основные формы; культура занята скорее отделкой деталей. Ключ к пониманию Америки дает ее религиозная жизнь, взятая в историческом развитии.

Говорят, что история Америки началась в день, когда Лютер прибил свои знаменитые тезисы на дверях церкви в Виттенберге. И это верно. Здесь ее духовный исток, во многом предопределивший течение широко разлившегося — конца-краю не видать — потока.

В поле христианства человек определен к восхождению и встрече, один на один, с Богом — таково его задание. Между тем на протяжении Средних веков он был стеснен в движениях множеством нитей, связывавших его с общиной, корпорацией, сословием и прочими историческими образованиями. Протестантство акцентировало в нем личность и поставило целью освободить его от всех надличностных образований. В этом была “частичная правда”. Но в нее же вплеталась неправда. Ибо таким образом протестантство порывало если не с историей (каковая есть движение человеческих множеств в их различных формах, неизбежно принимающих надличностный характер), то, во всяком случае, с историзмом в смысле понимания или хотя бы ощущения истории как “раскрывающегося времени”. Равным образом оно порывало и с христианской метафизикой, немыслимой вне истории.

Америка явила для протестантства идеальный “полигон”. Здесь европейский человек получил возможность срывать с себя “обветшавшие пелены” или то, что он за них принимал. Процесс этот был градуальным и занял несколько столетий. Его важнейшим этапом стала популистская революция первой трети XIX века, в основе которой была религиозная революция, называемая также “Великим оживлением” или “Великим пробуждением”. Если пуританство (основная на ту пору религия Америки) в свое время отвергло Предание, возложив задачу опознания и интерпретации Слова Божьего на каждого отдельно взятого пастора, то теперь эта же задача была переложена на каждого верующего, который отныне должен был пасти сам себя. “Простой человек” Америки, тот же лесоруб или фермер, затерявшийся в “пустыне” фронтира, решил, что он сам-большой и не нуждается в чьем-то указующем персте даже в такой деликатной материи, как “обличение вещей невидимых” (до некоторой степени схожую позицию занимали у нас раскольники-беспоповцы, полагавшие, что “всякий верующий — сам себе священник”). В этом была своя положительная сторона: одинокое предстояние Богу — необходимая часть христианства. Но слишком большую цену пришлось за него заплатить: без устойчивого духовного “надзора” верующий может заблудиться в религиозных вопросах (даже имея в руках Св. Писание) и в конечном счете встать на путь сочинения какого-то своего личного Бога. И это еще не все. Отвержение высоких авторитетов обычно кончается тем, что их замещают какие-то малые авторитеты: американские общины стали группироваться вокруг более или менее случайных харизматиков, далеко не всегда соответствующих той роли, какую им пришлось играть.

“Великое пробуждение” содержало и другие положительные моменты кроме тех, что я назвал выше. Оно отвергло деизм, в конце XVIII века получивший распространение в численно небольшом, но влиятельном секторе американского общества. Оно сделало американцев более эмоциональными, менее связанными строгим чином, характерным для пуритан. Хотя и здесь был свой минус: за отсутствием таинств, дающих ей в православии и католичестве строй и меру, эмоция нередко хватала через край, так что зрелище заходящихся в истерике людей стало в молитвенных собраниях обычным делом (ироническое описание одного из таких собраний дал Марк Твен в “Гекльберри Финне”).

“Великое пробуждение” в большой мере предопределило дух американского общества и его стиль. Оно укрепило рядового американца в его “своеумии” и в то же время сделало его более открытым и сердечным. Оно дало толчок новому дроблению конфессий, а в дальнейшем и распространению внеконфессиональной религиозности, в крайних (пока, впрочем, не столь уж многочисленных) случаях вообще порывающей с христианством. И оно дало “путевку в жизнь” фигуре случайного харизматика, этого заместительного авторитета, с религиозной “сцены” шагнувшего на “сцену” политики и культуры.

...Впечатление Ж. Маритена: американское общество подобно морю. Образ возник как антитеза: европейские общества искони представляли собою нечто пирамидально-устойчивое и по сю пору какие-то элементы пирамидальной структуры сохраняют.

Впрочем, задолго до Маритена другой француз, Токвиль, заприметил в Новом Свете явления, только этой “свободной стихии” свойственные: в американском обществе, писал он, постоянно происходят какие-то приливы и отливы. (Я бы доверил его символическое изображение пуантилисту-аниматору, который представил бы его, как множество точек, постоянно движущихся и образующих какие-то сгущения и разрежения.) Токвиль имел в виду, в частности, смену общественных умонастроений, происходящую чисто спонтанно, так что момент возникновения какого-нибудь нового движения так же трудно бывает зафиксировать, как и момент его окончания.

На протяжении всей ее религиозной истории, насчитывающей без малого уже четыре столетия, в Америке наблюдается одно и то же явление: вдруг накатывает волна религиозного прилива, именуемая “оживлением” или “пробуждением” (“Великое пробуждение” — наиболее значительное из числа многих других). Потом, естественно, наступает отлив. Даже движение протестующей молодежи конца 60-х — начала 70-х годов, как это подтверждают американские авторы, по многим признакам было очередным “пробуждением”. Хотя, конечно, это было также (а по видимости даже в первую очередь) культурное и отчасти политическое движение. И в религиозном плане оно в значительной мере отошло от христианства, продемонстрировав весьма пестрое “смешение духов”19. Никогда прежде не находило столь сильного подтверждения сказанное К.-Г. Юнгом: протестантское христианство превратилось в “дом с рухнувшими стенами”, в который ворвались все ветры и все невзгоды мира.

“Ангелоподобные хипстеры, жаждущие обновить старые небесные знакомства” (Аллен Гинсберг), во многом шли путями прежних “оживлений”-“пробуждений”, всегда выступавших против отвердевшего фарисейского элемента религиозной жизни, против удерживания человеков на коротком поводке морали (что в конечном счете наносит ущерб самой морали). Религия — таинственная жажда полноты; и когда сложившаяся практика в силу тех или иных причин не может ее удовлетворить, дух устремляется в сторону того, что “не принято” или “принято” формально, но не наполнено живым содержанием.

На сей раз дух попытался выйти из рамок протестантства как такового, чего в прежних “оживлениях”-“пробуждениях”, кажется, никогда не наблюдалось. Чуткий Сэлинджер, знаковая фигура 60-х, выражая потребность в живой мистике, указал два возможных направления движения: в сторону буддизма и в сторону православия. В одну сторону — холодные высоты отрешенности от всего земного, где личность растворяется в божественном, “подобно капле воды в океане”. В другую — интимно-знакомая, но полуутраченная “любовь, что движет солнце и светила”. Зуи (в повести “Зуи”) правильно указывает источник, позволяющий восстановить утраченное, — это Иоанн (Богослов), первый тайнозритель среди евангелистов, учитель мистической любви. Фрэнни (повесть “Фрэнни”) находит в где-то добытой ею книге “Путь странника” (написанной “каким-то русским крестьянином”, жившим в “тысяча восемьсот каких-то годах”)20 конкретных людей, которых она любит “больше всех на свете”, — это странник, ищущий, кто мог бы ему объяснить, что значит “молиться неустанно” (непрестанная, или “самодвижная”, молитва, как известно, — высшая форма аскетической практики в православии), и те, кто принимают его и сами снимают с него его грязные сапоги21.

Можно спорить о том, сколь серьезно воздействовал на современное американское сознание буддизм. Зато известно твердо, что путь “в сторону Иоанна” пока остается лишь едва намеченным. Будет ли он когда-нибудь продолжен? Спросите у стихии22.

В целом же движение конца 60-х — начала 70-х годов имело следствием резкое усиление религиозного субъективизма: любая отсебятина “уравнивается в правах” с институциональными конфессиями. В отличие от прежних “оживлений”-“пробуждений” оно привело к значительному отходу от христианства. Формально девять из каждых десяти американцев продолжают считать себя христианами; фактически же место христианских представлений все больше занимают неопределенно-расплывчатые фантазмы, делающие возможным дальнейшее сползание в сторону некоего спонтанного язычества. Такова вообще естественная склонность человека в случае, когда слабеет вертикаль, связывающая его с Богом23.

...Этот искус начался еще в колониальные времена. Новый Свет обещал стать, в некоторой части, своего рода заповедником для кальвинизма, но он же готовил ему и подвох. Энергичные, целеустремленные люди, работоголики, говоря по-нынешнему, ударившиеся строить град земной (не ради него самого, но Бога для), видя, сколь успешно идет стройка, едва ли не неизбежно проникались хилиастической верой в дело рук своих. Что тут удивительного, если даже в Европе, тяжеловесно колеблющейся между прошлым и будущим, убеждение в осуществимости некоего подобия Царствия Божьего в рамках истории длительное время весьма широко распространялось, не обойдя даже крупные умы (в России — вплоть до Достоевского и В. С. Соловьева, исключая его поздний период). Тем более это убеждение должно было укорениться в Америке, не считающей себя связанной с прошлым. Если, конечно, не иметь в виду праисторическое прошлое, общее для всего человечества, — акт грехопадения. Хотя желание “оторваться” от этого фундаментального, с точки зрения христианской догматики, факта священной истории появилось у американцев довольно рано: уже к середине XVIII века христианство было у них заражено пелагианством (ересь V — VI веков, подменившая догмат о первородном грехе догматом о первородной невинности). Отсюда пошла в рост мифологема невинности (относящаяся равно к индивиду и к нации в целом), сообщившая американской культуре ее особую, с течением времени ставшую явно утрированной жизнерадостность.

Не то чтобы американцы вообще утратили представление о собственной греховности (судя по данным опросов, подавляющее большинство их на словах ее не отрицает); просто оно отодвинулось у них куда-то в тень, на периферию сознания. Так же, как и боль, страдание, о которых “не принято говорить”. Единственно достойная тема, с точки зрения большинства, — телесно-психическое “счастье” без границ. Разумеется, “стремление к счастью” (записанное в “Декларации независимости”) естественно для человека; как и стремление избежать боли, страданий. Дело не в практических наклонностях, а в том, что искажается картина мира, заливаемая одноцветно-розовой краской; отчего, между прочим, несчастья, когда они все-таки приходят, переносятся тяжелее. В реальной жизни “функция” страдания исключительна по своему значению: оно позволяет прикоснуться к обнаженному нерву бытия24.

Конечно, и счастье, если оно без кавычек, тоже человеку нужно: оно дает почувствовать, что существует рай.

Не раз уже было замечено, что современный американец стремится сделать настоящее елико возможно “интенсивным” в потребительском смысле слова. Об этом пишет, в частности, Симона де Бовуар в своей книге о Соединенных Штатах: у американцев слабое чувство истории, отчего время воспринимается ими как простое чередование мгновений, из которых каждое мало связано с предыдущими и последующими. А поскольку переживаемое мгновение оказывается недостаточно заполненным, его стремятся сделать “возбуждающим” (exciting). Отсюда, утверждает де Бовуар, и любовь американцев ко всяким бьющим по нервам эффектам и к шумной ритмической музыке. Следует только вспомнить, откуда у американцев слабое чувство истории, через меру привязывающее их к каждому отдельному мгновению. Да, это “школа” протестантства, принявшая крайние формы в Америке, сделала их такими. Христианская перспектива осталась, так сказать, на своем месте, но все внимание было привлечено к настоящему. Возьмите знаменитый “Псалом жизни” Лонгфелло: там есть некоторое прозрение пути, пролегающего в “песках времен”, но лейтмотив все-таки другой:

Не оплакивай Былого,
О Грядущем не мечтай,
Действуй только в Настоящем
И ему лишь доверяй!

Изначальное намерение было как будто благим: в каждой точке своего бытия человек (сам — движущаяся точка во времени-пространстве) должен иметь прямой выход к Богу. Но оказалось, что в эту точку способен пролезть и враг рода человеческого, зовущий позабыть обо всем, что выходит за рамки “здесь-и-сейчас” и растворить себя, свою личность в стихиях мира сего.

Подытожим кое-что: американское христианство — отпущенное “на волю волн”, именно на произвол человеческой массы, состоящей из “духовных беспризорников”. Учитывая это обстоятельство, можно подивиться тому, сколь много оно сохранило от христианства. Скажу больше: энергия христианства (в значительной мере уже “позабывшая” о своих истоках), по моему впечатлению, сильнее дает о себе знать в Америке, чем где-либо еще. И в практическом плане, и в плане воображаемого.

Смотришь что-нибудь вроде “Конана-варвара” (сериал, показанный по НТВ) — и сначала обращаешь внимание на то, сколь далеко зашло одичание американской аудитории. Но потом замечаешь другое: в этой варварской среде сохраняется христианский (во многом) строй чувств, сохраняются демократические убеждения. Может быть, такого рода идейно-психический оксюморон и есть знак перехода к “новому средневековью”?

А может быть (и это скорее всего), американское христианство вступило в полосу глубокого кризиса. И новое “оживление”-“пробуждение” выявит глубину его и укажет пути выхода из него. Судя по многим признакам, религиозно чуткая часть молодежи (духовные наследники “детей цветов” 60-х) испытывает нормальную метафизическую тоску, которую воздух Тибета не способен до конца утолить. И она хочет ощущать себя внутри истории, а не вне ее. Вот характерное признание героя романа “Поколение Икс” Дугласа Коупленда (похоже, наиболее значительного “выразителя” настроений той части молодежи, о которой здесь идет речь): “Сегодня, когда мы имеем фантасмагорическое отсутствие всякого исторического присутствия, мне нужна связь со значительными событиями былого, любая тонюсенькая ниточка”. Настоящий крик души. Точка хочет попасть на линию, ведущую из прошлого в будущее, а не просто “болтаться” в пространстве-времени.

Этот очерк американской религиозности, взятой в ее историческом развитии, предельно беглый и поверхностный, нужен был, на мой взгляд, потому, что есть кричащие пробелы в нашем знании об Америке именно с религиозной, то есть наиболее сигнификативной, решающей, стороны. Заполнять их — далеко не только академическая задача. Ибо наше самоопределение по отношению к Америке должно быть религиозным в первую очередь. Надо оценить по достоинству все позитивные моменты, которые содержит в себе христианский персонализм протестантского толка, и те плоды, которые принес он в уникальных условиях Нового Света, и весь американский опыт, ни на какой другой не похожий. И в то же время надо видеть однобокость этого опыта, которая ощущается чем дальше, тем острее и рано или поздно (скорее рано, чем поздно) неизбежно приведет Америку к какой-то драматической внутренней перестройке.

Двигаясь от противного, можно лишний раз удостовериться, что нужно для того, чтобы удержать полноту христианства. Наверное, не в последнюю очередь здесь должна быть названа поразившая Данте лестница Иакова — принцип мироздания, представляющего собою иерархию Сияний и Начал, “сил” и “качествований”. И одновременно принцип восхождения человека, нуждающегося на этом пути в определенном научении (такое представление антиномично сопряжено в христианстве с другим, именно тем, что односторонне акцентировано протестантством: Бог устанавливает связь с человеком, каждым в отдельности, минуя все “инстанции”). Как в небесных делах, так и в земных человек должен нести бремя свободы — но равным образом он должен опираться на авторитет. “Преклонение (reverence) перед величием авторитета является естественной склонностью человеческого сердца”, — пишет великий американский теолог Рейнхолд Нибур (стремившийся удержать протестантство от девиаций, выводящих его за рамки христианства)25. Надо было столетиями ее подавлять, чтобы воспитать в “простом человеке” ту чрезмерную самонадеянность, которую мы ныне наблюдаем в Америке и которая распространяется оттуда по всему миру.

У нас этот психологический излом, “made in USA”, накладывается на остатки патерналистского мышления советского пошиба, лишь усиливая общую смуту. Между тем наметить путь выхода из нее в принципе несложно. Всего-то надо — преодолеть “слабоумное изумление перед своим веком” (как однажды выразился Пушкин). “Сидим” на сокровищах более ценных, чем нефть или алмазы, способных выдвинуть нашу страну в круг исторически передовых и даже, в некотором высоком смысле, сделать ее — страшно сказать — самой передовой из них. Надо только суметь так к ним (сокровищам) прикоснуться, чтобы они — как это случилось с драгоценным камнем в одном из сказов Бажова — зажглись от прикосновения новыми живыми светами. Задача не из легких, но — при наличии творческой воли — решаемых.

Каграманов Юрий Михайлович родился в 1934 году. Публицист, критик, культуролог. Автор нескольких книг по вопросам зарубежной культуры. Печатался в журналах: “Иностранная литература”, “Вопросы философии”, “Новая и новейшая история” и других периодических изданиях. Постоянный автор “Нового мира”.

1 Эта статья в основном была написана еще до того, как началась война на Балканах, вызвавшая у нас всплеск враждебных или по крайней мере неприязненных по отношению к Соединенным Штатам чувств. Но вряд ли он существенно повлияет на процесс американизации России, который идет на более глубоком уровне, чем уровень политических симпатий и антипатий. Можно ведь быть и американизированным врагом Америки. Припомним, что сами сербы ответили на бомбардировки НАТО перманентным рок-концертом в центре Белграда.

2 Киреевский И. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1861, стр. 85.

3 Американский историк и богослов Уильям Дин пишет о своих соотечественниках: “Будто охмелев от некой смеси, составленной из этнических, религиозных и культурных ингредиентов, они идут, шатаясь, от десятилетия к десятилетию, ища фонарь, который осветил бы им путь к себе, пролегающий из их подлинного прошлого в будущее, несомненно им принадлежащее” (Dean W. The Religionus Critic in American Culture. New York, 1994, p. 9).

4 Myrdal G. An American Dilemma. New York, 1944, p. 4.

5 Цит. по кн.: Schlesinger A., jr. The Cycles of Ameican History. Boston. 1986, p. 16.

6 Карнеги Д. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. М., 1994, стр. 237.

7 Maritain J. R б eflexious sur l’Am к rique. Paris, 1958, p. 33.

8 Кстати сказать, трудно представить, чтобы в Европе того времени могла иметь успех книга, развивающая столь “наивную” мысль, вынесенную в заголовок.

9 “Habits of the Heart”. By R. Bellah, R. Madsen, W. Sullivan, A. Swidler and S. Tipton. Berkeley, 1985, p. 295 — 296.

10 Цит. по кн.: Boyer P. Urban Masses and Moral Order in America. 1820 — 1920. London, 1978, p. 10.

11 Интересующихся могу отослать к следующим, например, авторам: Brown L., Johnson W., Sch umacher E. F., Stokes B.

12 Цит. по кн.: Кристол И. В конце II тысячелетия. М., 1996, стр. 151.

13 Collier P., Horowitz D. Destructive Generation. New York, 1990, p. 16.

14 Дидро Д. Парадокс об актере. М. — Л., 1938, стр. 47, 49.

15 Это, конечно, нарочитая схематизация. “Казаться” было важно в “великосветских” салонах, где высоко ценились жест и фраза. Провинциальную аристократию (в России, пожалуй, и московскую), то есть основной ее слой, чаще отличали простота и “домашность”; эстетика имела для нее существенное, но отнюдь не первенствующее значение. Следует также уточнить, что “кажимости” Гёте придает не только отрицательный, но и положительный смысл — тем более, что она требует определенного искусства; буржуа просто не умеет “казаться”, даже когда этого хочет.

16 В прежние “спокойные” времена дистанция между ними была более устойчивой. Широкий зритель предпочитал ходить в театр на постановки, как раз далекие от того, что ему хорошо знакомо, — нечто из жизни королей и герцогов или, допустим, итальянских разбойников, — и ему, как правило, даже в голову не приходила возможность каких-то подражательных действий.

17 Даже там, где хеппи-энда нет, это еще не свидетельствует о примиренческом отношении к злу. Возьмите фильмы жестокого Тарантино: по моему впечатлению, их пронизывает глубинное чувство неприятия зла, некоторое даже удивление по поводу того, что оно вообще существует.

18 Разговаривая, тому уже немало лет, с одним американским киноведом, я с удивлением узнал, что выдающийся, на мой взгляд, американский кинокритик Паулина Кейл (Kael) собратьями по цеху квалифицируется как “непрофессионал”. “Беда” ее, оказывается, в том, что она имеет привычку (пишу в настоящем времени, надеясь, что она жива и продолжает работать) рассматривать содержание фильма в историческом и общекультурном контексте. Кейл представляет “эссенциалистскую” критику, уже в 7 0 -е годы начавшую “выходить из моды”.

19 Подробнее об этом я писал в статье “Американская „Симфония”” (“Вопросы философии”, 1996, № 1).

20 Это очень по-американски — обращаться к свидетельству “простого человека” вместо признанного духовного авторитета. Хотя автором книги “Откровенные рассказы странника духовному своему отцу”, написанной во второй половине XIX века, вряд ли был просто крестьянин. Точных сведений на сей счет нет, но полагают, что им мог быть один из видных иереев.

21 Примечательно, что нынешние российские умники определенного сорта к религиозным спорам, которые страстно, до истерики, ведутся в нью-йоркской квартире со всеми удобствами, остаются равнодушны; зато воспринимают внешнюю манеру поведения сэлинджеровских геров — их “оборонительный” снобизм (Зуи, говоря о Христе, занимается своими ногтями) и цинизм. Так, Денис Горелов в статье, посвященной Сэлинджеру (“Известия”, 1999, 13 января) находит в Холдене Колфилде (герое повести “Над пропастью во ржи”, человеке одного духа с Фрэнни, Зуи и другими членами семейства Глассов) “ненависть к миру”, в целом и частностях его, “клокочущее печоринское равнодушие” — и только!

22 Нельзя, впрочем, не обратить внимания на факт заметного возрастания собственно американской, англоязычной Православной Церкви, что несколько десятилетий назад показалось бы невероятным.

23 Человек, говорит св. Афанасий Великий, есть существо “текучее и разлагающееся” по природе. О том же — прот. Георгий Флоровский: “В отделении и отдалении от Бога человеческая природа расшатывается, разлаживается, разлагается. Самый состав человеческий оказывается нестойким и непрочным” (Прот. Г. Флоровский. Догмат и история. М., 1998, стр. 191).

24 “Мы обязаны страданию всем, что было творческого в истории. Страдание есть соль жизни; и в то же время — ее стремящая сила; учитель меры и веры. Оно есть как бы ангел-хранитель человека, спасающий его от пошлости и очищающий его от греха” (Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М., 1993, стр. 341).

25 Niebuhr R. Faith and Politics. New York, 1968, p. 98.


© 2001 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Татьяне Тихоновой и Сергею Костырко | О проекте[/size][/b]

0

3

[size]Опубликовано в журнале:
«Дружба Народов» 2009, №2
Нация и мир
Юрий КАГРАМАНОВ
Мазепа и другие
Украина в поисках отцов-основателей

Каграманов Юрий Михайлович — культуролог, публицист, постоянный автор “Дружбы народов”. В числе последних его публикаций: “Европа и мировой Юг” (№ 4, 1997), “У нас это возможно” (№ 11, 1999), “О свастике, что завертелась в другую сторону” (№ 6, 2000), “Вперед к новой Византии?..” (№ 2, 2001), “"Афганец" крепчает” (№ 10, 2001), “Балканское предупреждение” (№ 7, 2002), “Снять с глаз привычные пелены” (№ 9, 2002), “Элита и инстинкты” (№ 5, 2004), “Почему они начали с Испании” (№ 8, 2004), “Понять Украину” (№ 1, 2006), “Еврабия: призрак или реальность?” (№ 5, 2006), “Был ли Гете мусульманином?” (№ 8, 2006), “Зеленый бык на зеленом поле” (№ 4, 2007), “Как уберечь луну от волков” (№ 11, 2007).

Официальный Киев собирается по-своему отметить трехсотлетие Полтавской битвы, приходящееся на двадцать седьмое июня девятого года. В этот день по указу президента Ющенко в Полтаве должны быть открыты сразу два памятника — Мазепе и Карлу XII. А по улице с выразительным названием Шведская могила продефилируют живые — как бы восставшие из гробов — шведы в мундирах того времени. Почему бы еще не устроить и маскарадную “переигровку” Полтавского боя, которая закончилась бы паническим бегством русских полков?

Столь мощный кульбит в поле исторической памяти озадачил даже полтавские власти; даром что на сегодняшней карте Украины Полтава с областью окрашены оранжевым цветом (на последних выборах большинство местного населения проголосовало за тогда еще не разъединенных оранжевых). Глава областного Совета позволил себе возразить президенту: “У большинства депутатов областного Совета победа славян на этой земле должна вызвать чувство гордости”1.  Эту точку зрения разделил и мэр Полтавы, справедливо полагающий, что кульбит может вызвать у части населения бурную реакцию, что приведет к “новому полтавскому бою”.

--------------------------------------------------------------------------------

1 http:/www.pravda.com.ua/ru/news/2007/7/4/61050.htm.

--------------------------------------------------------------------------------

Состоятся ли намеченные торжества по-ющенковски, еще неизвестно: политическая чехарда на Украине такова, что их могут и отменить. Но в любом случае останется факт, что в Киеве создается культ Мазепы и значительная часть украинской интеллигенции его разделяет.

Фигура Мазепы окончательно вышла из забвения, о котором писал Пушкин в “Полтаве”:

Забыт Мазепа с давних пор;

Лишь в торжествующей святыне

Раз в год анафемой доныне,

Грозя, гремит о нем собор.

Надо только уточнить, в каком именно смысле Мазепа был забыт. Потому что в некоторых смыслах Мазепа был очень даже жив в памяти, и не только русско-украинской, но и европейской. За одно лишь десятилетие, предшествовавшее выходу “Полтавы” (1829), Гюго и Байрон написали поэмы с одинаковым названием “Мазепа”, симфоническую поэму под тем же названием сочинил Лист, портреты Мазепы писали Эжен Делакруа, Орас Верне (чьей кисти принадлежат сразу два портрета: “Мазепа, окруженный конями” и “Волки, гонящиеся за Мазепой”), Теодор Жерико, Гюстав Буланже (тоже два портрета: “Наказание Мазепы” и “Смерть Мазепы”). Во всех этих произведениях Иван Мазепа выступал как романтический герой-любовник (в качестве сюжета привлекались похождения молодого Мазепы, а не его старческий роман, как у Пушкина) и предводитель вольнолюбивого диковатого племени, уже известных Европе les cosaques.

Но Пушкин, очевидно, имел в виду Мазепу как актуальную политическую фигуру. В этом смысле Мазепа, действительно, канул в Лету — казалось, что навсегда. Но вот он вынырнул оттуда, и произошло это в самое последнее время. Потому что до сих пор украинский национализм в своем основном течении не на Мазепу ориентировался (об этом ниже).


Кому служил Мазепа

Украинский историк националистического направления К.Борщак предупреждает: не верьте Пушкину, когда читаете “Полтаву”; дескать, сам признавался: “водились Пушкины с царями” — так ему ли быть судией в споре Петра с Мазепой! Но ведь тот факт, что Пушкины водились с царями, не помешал автору “Полтавы” в другой своей поэме противопоставить “Медному всаднику” (подлинному герою “Полтавы”) — “бедного Евгения”; и воздержаться от вынесения приговора по их крайне сложному “делу”. Отношение Пушкина к царизму было двойственное, но в “деле” Мазепы он решительно встал на сторону Петра.

Вот у Рылеева отношение к царизму было однозначно негативное, отчего в поэме “Войнаровский” он не поколебался сделать своим героем мазепинца. О Войнаровском, собственно, известно немногое: племянник Мазепы, которого тот сделал своим наследником и послал учиться в Европу; в 1716 году был схвачен русскими и отправлен в ссылку в Якутск, где и умер. Рылеев “додумал” Войнаровского, сделав из него условного поборника “вольности”. Заметим, однако, что Рылеев избрал героем мазепинца, но не самого Мазепу. О последнем его Войнаровский говорит так:

Не знаю я, хотел ли он

Спасти от бед народ Украйны

Иль в ней себе воздвигнуть трон, —

Мне гетман не открыл сей тайны.

Эта нотка сомнения не помешала, однако, тому, что Пушкин, высоко ценивший Рылеева как поэта и во многом близкий ему по духу, усмотрел в “Войнаровском” искажение исторической правды.

Познакомившись с биографиями Мазепы более или менее апологетического характера, я нашел, что Пушкин создал в высокой степени достоверный портрет малороссийского гетмана. Вообще-то поэту необязательно скрупулезно следовать фактам истории, но Пушкин в “Полтаве” исторически точен — настолько, насколько позволяла быть точным имевшаяся к тому времени литература (это, конечно, не относится к любовной линии, где элемент фантазии был неизбежен); недаром поэма “фундирована” тридцатью четырьмя авторскими примечаниями и ссылками, что обычно для исторического, а не поэтического сочинения. И когда Пушкин говорит о Мазепе:

Что презирает он свободу,

Что нет отчизны для него.

В этих словах не содержится ничего такого, что может быть квалифицировано как поклеп. Когда современные его апологеты называют Мазепу “борцом за национальную независимость” Украины, то такого рода характеристика, прежде всего прочего, есть анахронизм. В начале XVIII века представления о нации оставались довольно смутными; общество идентифицировало себя через понятия царства, иерархически структурированного принципата и, конечно, веры. Мазепа был борцом за интересы казачьей верхушки — старшины (примерно тысяча семей на начало XVIII века) и за собственный интерес, который заключался в том, чтобы его булава стала знаком не просто гетманского, но королевского достоинства.

Казачья старшина окрепла в результате побед, одержанных Богданом Хмельницким в союзе с русскими войсками. Многие “верхние” казаки завладели поместьями, брошенными польскими шляхтичами, и сами постепенно ополячивались, придумывая себе гербы на польский манер, по мере возможности кумились и роднились с “настоящими” шляхтичами. Что касается лично Мазепы, то он был поляшенним (ополяченным) более других: в молодые годы жил в самой Варшаве, где служил пажом у короля Яна Казимира. Потом за что-то был оттуда изгнан (в его биографии вообще много белых или, точнее, темных пятен) и через несколько лет всплыл в Батурине, тогдашней казачьей столице.

Вот характеристика, которую выдал Мазепе украинский историк номер один Михаил Грушевский (президент Украинской республики в 1917—1918 годах): “Шляхтич (из поляшенних. — Ю.К.) по рождению и воспитанию, в эпоху народных войн Украины против польско-шляхетского режима выраставший в атмосфере интриг королевского двора разлагающейся Польши, довольно случайно очутившийся в козацком войске и едва ли искавший в нем чего-либо, кроме личной карьеры, новый гетман… был очень сомнительным приобретением для гетманщины в ее тогдашнем очень серьезном положении. Человек способный и честолюбивый, но слишком уклончивый и осторожный, слишком учитывающий всякий риск и опасность для своего “я”, бюрократ и дипломат по складу понятий и темпераменту, он мало годился для самостоятельной, ответственной роли правителя”1. 

Пожалуй, это даже чересчур нелестная характеристика. Мазепа, безусловно, был “сильной личностью”; не зря сложилась поговорка: “Вiд Богдана до Iвана не було гетьмана”. Сколь искусным он был властителем, свидетельствует уже тот факт, что он держал гетманскую булаву в продолжение двадцати одного года, больше кого бы то ни было в истории гетманщины. И ему не было чуждо, как теперь говорят, стратегическое мышление. Его целью стало создание на территории Украины независимого королевства — исключительно в интересах старшины (и своих собственных, конечно). Достичь этой цели невозможно было без внешней помощи. Но чьей? Рассчитывать на Польшу не приходилось: для шляхтичей казаки, отнявшие у них маеткi (поместья), были еще худшими недругами, чем московиты; даром что они старались быть “культурно близкими”. К тому же поляки, как военная сила, сильно сдали и шансов одолеть войско царя Петра у них не было. Другое дело шведы: их армия была одной из лучших, если не лучшей в Европе, и казалось, что на нее можно твердо положиться. И когда их “ветреный король”, как назвал его Вольтер, вдруг повернул на Украину, Мазепа решил, что жребий пал на его, Мазепину сторону.

Гетман понимал, что союз со шведами народ не поддержит. Современный историк считает, что у него просто не было времени склонить к нему “простых людей”: “Быстрое развитие событий не дало ему возможности ознакомить народ со своими идеями”2.  Это напоминает нынешнюю аргументацию сторонников вхождения Украины в НАТО: дайте срок, мы сумеем убедить народ, что так будет лучше для него. Не знаю, что получится с НАТО, но в XVIII веке не существовало современной техники промывки мозгов, и трудно представить, что могло бы толкнуть простых людей последовать за гетманом. В массе украинского населения существовало твердое предубеждение против союза с лютеранами. И существовала вера в Белого царя — даже несмотря на бесчинства, которые нередко творили на Украине русские войска. С которыми решительно боролся царь Петр; когда военные действия были перенесены на Украину, он отдал приказ всех насильников и мародеров расстреливать на месте.

--------------------------------------------------------------------------------

1 Грушевский М.С. История украинского народа. М. 2002, с. 262.

2 Крупницький Б. Гетьман Мазепа та його доба. Киiв. 2001, с. 177.

--------------------------------------------------------------------------------

Но Мазепа рассудил, что, в конце концов, все решится на поле брани. Исход которой не вызывал у него сомнений: превосходство шведов казалось ему, как и многим другим, неоспоримым. Правда, Шереметев изрядно потрепал их близ деревни Лесной, да и прежде бывали у них кое-какие конфузии, но то ли будет, когда в дело вступит “славный” Карл? Конечно, петровское воинство ожидает постыдное бегство, как это уже случилось под Нарвой.

24 октября 1708 года гетман выстроил свои полки и, сидя верхом на коне, обратился к ним с призывом немедленно уйти к шведам. О том, какова была их реакция, пишет известный украинский историк-эмигрант О.Субтельный: “Казаки ответили молчанием, они были совершенно сбиты с панталыку (спантеличенi). Одно дело было лаять москалей и жаловаться на них и совсем другое — передаться к чужеземцам, к тому же “еретикам”1.  Даже старшина раскололась, обдумывая, с кем идти. В итоге Мазепа привел к Карлу лишь пять тысяч казаков — вместо обещанных тридцати. Да и то из этих пяти тысяч три тысячи в последующие дни передумали и тiканули обратно.

Правда, Мазепу поддержали запорожцы. Они-то свободу не презирали, напротив, всегда готовы были положить за нее живот свой. Им были равно нелюбы царь Петр и Мазепа, но последнему удалось хитростью завлечь их на свою сторону. Несколько тысяч конных запорожцев явились в его лагерь.

Заметим, что ни запорожцы, ни гетманские казаки реального участия в Полтавском сражении не принимали. По замыслу Карла они должны были преследовать бегущего неприятеля. Но почему-то неприятель им такой возможности не предоставил. Результаты сражения поразили всю Европу: шведы не просто проиграли его, они были разбиты буквально в пух и прах. Потеряв менее пяти тысяч убитыми и ранеными, русские положили девять тысяч шведов и еще три тысячи взяли в плен. А на переправе через Днепр сдались еще четырнадцать тысяч — из шестнадцати вроде бы годных к бою. Сам Карл едва унес ноги с отрядом лишь в две тысячи человек. И с ним Мазепа примерно с таким же количеством гетманских казаков и запорожцев2. 

“Все потеряно, кроме чести”, — сказал французский король после катастрофической для него битвы при Азенкуре. Мазепа, нарушивший данную им присягу, не мог бы сказать и этого.

Дальнейшее известно: Карл и Мазепа укрылись в Бендерах, на турецкой территории. Здесь Мазепа и умер 22 августа 1709 года — как и подобает романтическому герою, “в ночь, когда бушевала страшная гроза”.

Незадолго до смерти он успел совершить свой, вероятно, последний вероломный поступок, согласившись выдать царю Петру “запорожцев и прочих разбойников”.

Но вот теперь нам говорят, что в плане русско-украинских отношений Полтавская битва ничего не решила. “На наших глазах, — пишет уже упоминавшийся
Борщак, — совершилась окончательная победа Мазепы в украинско-московской борьбе, в которой Полтава была лишь мимолетным эпизодом”3.  Если имеется в виду факт обретения Украиной независимости, то я не рискнул бы назвать его окончательным, потому что ничего окончательного в истории не бывает (я не стал бы исключать теоретическую возможность возобновления федеративных отношений между тремя славянскими республиками бывшего СССР). Но даже если Украина обособилась бесповоротно, что в высокой степени вероятно, можно ли трактовать ее обособление как победу явившегося с того света Мазепы — большой вопрос.


Тарас Шевченко против Ивана Мазепы

Историк и публицист А.Лубенский пишет на сайте Newstin: “Гетман Иван Мазепа был не предателем, а выдающейся личностью, которого “знала Европа”. Более того, когорту “великих украинцев” должен бы возглавить не кто-нибудь, а именно Мазепа”4. 

--------------------------------------------------------------------------------

1 Субтельний О. Мазепинцi. Украiнський сепаратизм на початку XVIII ст. Киiв. 1994, с. 34.

2 Кстати говоря, одним из самых нелепых пережитков советчины является празднование Дня армии 23 февраля, в день, когда в 18-м году группы пьяных матросов и солдат будто бы попытались задержать немцев. Сам Бог велел праздновать День армии 27 июня, когда русская регулярная армия одержала первую большую победу — пожалуй, самую блестящую за всю свою историю. И это был день рождения России как великой европейской державы.

3 Борщак I. Мазепа — людина й icторичний дияч. — Мазепа. Киiв. 2003, с. 202.

4 http:/www.newstin.ru/tag/ru/75542643.

--------------------------------------------------------------------------------

До сих пор когорту “великих украинцев” возглавлял Тарас Шевченко. К моменту распада СССР на сей счет вроде бы не существовало никаких сомнений: портреты Кобзаря немедленно украсили стены присутственных мест. Действительно, Шевченко был неподражаемым певцом украинской души и провозвестником вiльноi Украiни; и это в его произведениях украинский народ окончательно обрел дар л и т е -р а т у р н о й речи.

Теперь кое-кто (далеко не один только Лубенский) пытается поставить Мазепу в качестве отца-основателя, рядом с Шевченко или даже выше его. Но вряд ли эти двое будут довольны таким соседством. Потому как олицетворяют они очень разные начала в украинской истории — назовем их соответственно элитарным и демотическим (понятие в данном случае более уместное, чем “демократическое”, так как оно менее “нагружено” юридическим содержанием).

Мазепа был государственником, мечтавшим о создании независимой украинской державы, четко структурированной по социальному признаку, с “нормальным” дворянством, роль которого взяла бы на себя старшина, равнявшаяся на польские образцы. Хотя вряд ли Мазепа позволил бы ей в полной мере “вкусить польской волюшки”. Он был властным человеком, чем-то напоминавшим итальянских principi времен Ренессанса; недаром его настольной книгой была “О государе” Макиавелли. Зато украинских посполитих (крестьян), в случае, если бы “проект” Мазепы осуществился, уж точно ждала бы судьба польских крестьян. Не все знают, что крепостное право в Польше было еще более тяжелым, чем в России. А на Украине живы были еще традиции Киевской Руси, где не существовало резких барьеров между сословиями. Естественно, что украинские крестьяне дорожили своей свободой1;  зная или догадываясь о поползновениях Мазепы, они не любили и боялись его.

Психологический тип Мазепы глубоко чужд и даже враждебен основному направлению в украинском национально-освободительном движении, берущем начало в середине XIX века.

Это направление можно назвать народническим, в широком смысле слова. Оно опиралось на простых казаков и селян, отношение к которым не лишено было у его представителей некоторой идеализации. Им был созвучен Шевченко, умевший передать поэтическую сторону жизни украинского села и оплакивавший его вечную недолю. Равным образом был им созвучен и гневный Шевченко, призывавший тряхнуть казачьей стариной — свiт запалити и прогнать всех бар, какого бы происхождения они ни были.

Неудивительно, что Шевченко нигде не сказал доброго слова о Мазепе. Хотя других гетманов поминал часто, и с особенной любовью — Хмельницкого, к которому обращал ласковое Богданочку (украинский язык щедр на ласкательно-уменьшительные; по крайней мере, так было в прошлом).

И в споре Мазепы с царем Петром гетман не вызывает у него ни малейшего сочувствия; несмотря на то что в иных случаях он дает Петру весьма нелестные характеристики. Напротив, он решительно становится на сторону полковника Палия, врага Мазепы и сподвижника Петра. Этот Палий был предводителем казаков Правобережья (которое тогда еще принадлежало Польше), укрывшимся от преследований на левом берегу. Уже в 1704 году он написал письмо царю, предупреждая его, что Мазепа готовит измену. Петр не поверил Палию, но, к счастью для него, не выдал его гетману, как это позднее произошло с беднягой Кочубеем, а лишь услал в Сибирь. Когда открылась измена, Петр вернул Палия и поставил его во главе гетманских полков, оставшихся верными царю; в этом качестве он участвовал и в Полтавском сражении.

В собрание сочинений Шевченко попали записанные им украинские народные песни (Записи народноi творчастi). Сразу несколько песен воздают довiчную славу Палiевi. В одной из них о нем поется так:

Ой як крикнув да великий государь сидя на столицi,

Бiжiть, бiжiть, випускайте Палiя з темницi,

Нехай бiжiть, не пуская шведа на столицю.

Здесь, конечно, сильно преувеличено значение Палия в деле “защиты Москвы”. Но ясно показано народное отношение к противнику Мазепы. Который, Мазепа, в другой песне характеризуется как проклятий и превражий. Что Шевченко с его любовным отношением к родному фольклору разделял чувства и мысли записанных им песен, нет никакого сомнения. Некоторые шевченковеды даже полагают, что он сам же их и сочинял “по мотивам” того, что ему довелось услышать (отчего, наверное, они и попали в его собрание сочинений). И вот характеристика, которую Шевченко дает Мазепе уже от себя, называя его шведською приблудою1. 

--------------------------------------------------------------------------------

1 По условиям договора, заключенного в 1654 году с Богданом Хмельницким, Россия не распространила на Украину крепостное право. Этот договор соблюдался и при Петре I. Украинские крестьяне были закрепощены лишь в 80-х годах XVIII века — по настоянию все той же старшины (теперь уже преимущественно русифицированной), получившей, наконец, права дворянства, а с ними и своих крепаков.

--------------------------------------------------------------------------------

Нынешние враги Москвы, равно как и друзья, замечают, сколь часты в произведениях Шевченко нелестные отзывы о москалях. Но обратите внимание: в таких случаях всегда имеются в виду или власти предержащие, или их сила ратная (к которой у поэта, десять лет тянувшего лямку в закаспийской пустыне, были, естественно, свои особые счеты). Нигде у Шевченко не найти нелестных отзывов о русском народе или русской интеллигенции; я, во всяком случае, их не нашел. Да и не могло их быть: иначе зачем бы он добровольно выбрал для проживания русскую среду, в семнадцать лет поселившись в Петербурге и до самой смерти никуда оттуда надолго не выезжая (исключая, конечно, годы солдатчины)? В Петербурге и Москве у него были ближайшие, щирi друзья — С.Т.Аксаков, Н.С.Щепкин, гр. Н.И.Толстая (чьими хлопотами Шевченко был вызволен из солдатчины) и другие. Здесь он был “у себя дома” почти так же, как и на Украине.

Можно говорить о двойной самоидентификации Шевченко, который ощущал себя украинцем и одновременно частицей “большого” (включающего три восточно-славянские нации) русского народа.

Вопрос о царизме, к которому Шевченко относился враждебно, — сложный, и я не буду его сейчас касаться. Здесь обратим внимание на другое: в этом вопросе Шевченко следовал за своими русскими учителями, “апостолами свободы”, как он их называл, — декабристами и Герценом. А в последние годы жизни (умер в 1861-м) он сблизился с шестидесятниками, разделив их революционные идеи. В свою очередь, шестидесятники высоко оценили Шевченко: “русской земли человек замечательный”, как сказал о нем Некрасов, явил для них пример того, как растет и силится “народное” сопротивление режиму.

Двойная самоидентификация Шевченко сказалась и в том, что он был не только украинским, но и русским (русскоязычным) поэтом и прозаиком, о чем на Украине теперь “забывают”, а в России, как правило, даже и не знают. На русском им написаны две поэмы, один набросок к поэме, несколько повестей (кажется, все, какие у него есть), наконец, интимный “Дневник”. В пору нынешних гонений на русский будут ли в Киеве и самого Шевченко переводить на украинский?

Увы, в роли культовой фигуры умеренный националист Шевченко сегодня, очевидно, перестает устраивать неумеренных националистов, которые в последние годы задают тон в Киеве.

Зато Мазепа вновь претендует на место “отца нации”, теперь уже виртуально. И тут у него есть кое-какие козыри. Гетман олицетворяет собою дух элитарности, который, нельзя это не признать, тоже имеет право на существование; более того, возрождение его в постсоветское время выглядит как естественная реакция на прежнюю уравниловку. Насколько можно судить, гетман был культурным и довольно образованным (учился в иезуитской школе и в Киево-Могилянской коллегии) человеком, поездившим “по Европам” и знавшим несколько языков; и он хотел насадить у себя на родине “аристократическую культуру”, что само по себе совсем неплохо. Но больше всего привлекает Мазепа неумеренных националистов тем, что был сторонником “европейского выбора” и в удобный момент решительно выступил против Московщинi.[/size][/b]

0

4

=16]Два “европейских выбора”

В поддержку Мазепы выдвигается фигура Филиппа Орлика, генерального писаря, который после смерти Мазепы в Бендерах горсткой обосновавшихся там казаков был избран первым и единственным в истории “гетманом в изгнании”. В следующем году Орлик написал (или подписал) документ, который неумеренные националисты называют теперь “Конституцией Украины” и с которой носятся как с писаной торбой.

Вот типичное суждение: “В XVIII веке, — пишет П.Кононенко, — Украина одной из первых создала национально-демократическую республику (наряду с Англией и Нидерландами) и нового типа конституцию (1710 год; кстати, на 77 лет раньше, чем была написана Конституция США)”. И далее: “…конституция И.Мазепы — Ф.Орлика утверждала идеи народовластия, в частности прав человека, гуманизма и демократии, как основополагающих и для философии, и для общественно-политической практики”1.  Выходит даже, что Украина не столько равнялась на Запад, сколько опережала его; только Англия с Нидерландами еще как-то поспевали с ней в ногу.

--------------------------------------------------------------------------------

1 Шевченко Т. Повне зiбрання творiв у 12 т. Т. 1, Киiв. 1989, с. 226.

--------------------------------------------------------------------------------

Чувство своей (национальной) неполноценности, коль скоро оно возникает, надо по возможности скрывать, а не демонстрировать его столь откровенно, как это делает Кононенко.

Украина XVIII века имела мало общего с буржуазными республиками, каковыми были Англия и Нидерланды, хотя бы уже потому, что там почти не было буржуазии; та, что была, состояла преимущественно из еврейских и польских элементов, массой населения психологически отторгавшихся. На основной территории Украины не было даже Burg’ов в их европейском понимании; гоголевский Миргород с его никогда не просыхающей лужей отнюдь не в московско-петербургский период появился.

Что касается конституции, которую написал Орлик, то в случае, если бы она действительно предвосхитила Конституцию США, за ее автором пришлось бы признать дар мистического провиденциализма. Потому что Конституция США явилась плодом мыслительных усилий всего Века Просвещения, а он в 1710 году оставался еще, так сказать, в пеленках. На самом деле, как пишет Субтельный (тоже националист не из последних, но все же способный к более объективным суждениям), конституция Орлика, выражавшая интересы старшины или, точнее, какой-то части ее, скопирована с польских Pacta Conventa, которые шляхта заключила со своим королем. Этот договор, заключенный еще в конце XVI века, гарантировал права и свободы шляхты, и только ее. По сути он превращал Польшу в шляхетскую республику, в которой король был выборным, а власть его была сильно ограничена, зачастую просто парализована Сеймом, где один-единственный шляхтич, выкрикнувший “Nie pozwalam!”, мог заблокировать любое решение (пресловутое Liberum veto).

И непонятно, что дает основание говорить о “Конституции И.Мазепы — Ф.Орлика”. Будь он жив, гетман вряд ли подписал бы ее: не в его натуре было соглашаться с ролью марионетки, на манер польского короля. Другое дело, что в культурном отношении он, безусловно, был ориентирован на Польшу.

“Европейский выбор” Мазепы был польским выбором. А Польша оставалась окраиной Европы, чтобы не сказать грубо — задним двором. Западные европейцы, встречая поляков, как водится, по одежке, делали вывод, что они “не совсем европейцы”. В Польше того времени только король и некоторые придворные надевали европейское платье, а вся остальная шляхта, особенно в мужской своей части, носила традиционную одежду — длиннополые жупаны со стоячими воротниками, кунтуши, шапки-“рогатывки” и высокие шапки с перьями. Все это было очень красиво, но на Европу мало похоже.

И одежка в данном случае не слишком обманывала. В самом деле, нигде в Европе не было ничего похожего на шляхетскую республику. Конечно, и такая Польша оставалась частью католического мира, но уж очень своеобразной его частью.

Любопытное замечание есть у Адама Мицкевича: старопольский республиканизм ближе русскому духу (очевидно, поэт имел в виду его анархическую сторону), чем западному.

Вероятно, нечто родственно-славянское уловило у своих католических соседей московское дворянство-боярство. Потому что тяга к Западу, набиравшая у нас силу по крайней мере с середины XVII века, оформилась как тяга к Польше. К концу царствования Алексея Михайловича в Москве установилась мода на все польское — бытовые привычки, платье, литературные вкусы; некоторые бояре стали “сабли у боку и польские кунтуши носить” и даже говорить по-польски. Чем “обаяла” шляхта, легко понять и сегодня — эстетикой своего образа жизни. (Когда я впервые слушал “Ивана Сусанина”, в финале оперы мне было даже немножко жаль шляхтичей, обреченных замерзнуть в костромских дебрях, — уж больно красиво отплясывали они во втором акте; допускаю, что их было немножко жаль и самому Глинке.)

Так шли дела, пока не появился Петр I.

Сегодня нам говорят, что Мазепа сделал “европейский выбор”, выступив против “восточного деспотизма” Петра. Но Петр тоже сделал “европейский выбор”, причем его выбор был, так сказать, гораздо более европейским. Не Польша его “обаяла”, а Голландия с Англией, самые передовые страны того времени. Его влекли тамошние мануфактуры и верфи, гошпиталя и воспитательные дома, веселые дымы бюргерских городков. Это была Европа по всем признакам передовая, изобретательная и неугомонно-деятельная. Именно Петр вывел Россию, а с нею и Украину на большую европейскую дорогу.

В.О.Ключевский писал: московские родовитые люди конца XVII века — “тоже люди преобразовательного направления, только не такого, какое дал реформе Петр. Они желали, чтобы реформа шла так, как повели было ее цари Алексей, Федор и царевна Софья, когда, по выражению князя Куракина, “политес восставлена была в великом шляхетстве и других придворных с манеру польского и в экипажах, и в домовом строении, и в уборах, и в столах”, с науками греческого и латинского языков, с риторикой и священной философией, с учеными киевскими старцами. Вместо того они видели политес с манеру голландского, матросского, с нешляхетскими науками — артиллерией, навтикой, фортификацией, с заграничными инженерами, механиками… Петр обычно ходил в простом кафтане, нередко в стоптанных башмаках со штопанными чулками”1.  “Процарствуй Федор еще 10—15 лет, — писал в другом месте Ключевский, — западная культура потекла бы к нам из Рима, а не из Амстердама”2.  То есть фактически из католической Польши.

--------------------------------------------------------------------------------

1 Кононенко П. Украiна i Европа. — “Днiпро”, 2008, № 3—4, с. 115, 119.

1 Ключевский В. Собрание сочинений в 8 т. Т. VIII. М. 1959, с. 320—321.

2 Ключевский В. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М. 1968, с. 303.

--------------------------------------------------------------------------------

Амстердам же был, в частности, средоточием морских предприятий (голландцы в XVII веке — первые мореходы Европы). Удивительно, отчего это у такого, казалось бы, сугубо континентального человека, как Петр, пробудилась чисто западноевропейская страсть к корабельному делу и морским походам. Вполне можно допустить, что он мечтал о далеких океанских авантюрах, в испано-португальском и англо-голландском вкусе, и только понимание того факта, что геополитические интересы России остаются все-таки преимущественно континентальными, удержало его от них. И он “ограничился” тем, что сделал Россию ведущей морской державой на Балтике.

Для сравнения: поляки, хоть и видели в мечтах свою страну раскинувшейся “от моря и до моря” (то есть от Балтийского до Черного), к морю как таковому никакого интереса не испытывали и даже флота своего не имели.

При всем том Петр, конечно, был деспотом. Но и Мазепа был деспотом. Петр был жесток, но и Мазепа тоже (некоторым из тех, кого гетман приговорил к смерти, он приказывал рубить головы не сразу, а по частям). И “прогрессивный” Орлик был искусным пыточных дел мастером (таким он и показан в пушкинской “Полтаве”).

Но если уж “переходить на личности”, надо признать, что деспотизм Петра был “функционален”: он все и вся подчинял своему “проекту” и карал тех, кто ему противился. Зато и “ласкал” тех, кто ему помогал. Петр был великодушен (чего стоит одно только обращение его с пленными шведскими генералами после полтавской победы). И он умел ценить человеческое достоинство: запретил опускаться перед ним на колени, прибегать в обращении к нему к уменьшительным (до него самые знатные вельможи, обращаясь к царю, должны были называться Ивашками да Митьками) и т.д. И если однажды во время пира он дернул Мазепу за ус (чего гетман, говорят, не мог ему простить), то это, как говорится, по пьяной лавочке; атмосфера петровских застолий была такова, что иной раз можно было проявить фамильярность и по отношению к самому царю.

Эпитет “восточный” применительно к слову “деспот” больше подходит к Мазепе, чем к Петру. А Петр скорее похож на очень властного, очень сурового руководителя какой-то большой стройки, ради достижения успеха никого и ничего не жалеющего, не исключая и самого себя.

Не забудем еще, что Петр был выдающимся полководцем. Полтавская победа — это в первую очередь его “творенье”. И, наверное, единственным среди современников полководцем, который был также и флотоводцем: победа при Гангуте была столь же впечатляющей, как и победа под Полтавой. А Мазепа в “марсовых делах” нигде ничем не отличился.

С какой стороны ни посмотри, сопоставление с Петром оказывается крайне невыгодным для Мазепы — к этому выводу приходили и сторонние наблюдатели, такие разные, как Вольтер и Дж.Вашингтон. Масштаб личности царя впечатляет: редко встречается в истории подобная концентрация воли (в основе своей разумной воли, несмотря на неизбежно совершаемые ею многочисленные ошибки), в считанные годы сделавшей из России “другую страну”.

Не могу удержаться, чтобы еще раз не процитировать Ключевского: “Никогда ни один народ не совершал такого подвига, какой был совершен русским народом под руководством Петра; история ни одного народа не представляет такого великого, многостороннего, даже всестороннего преобразования, сопровождавшегося столь великими последствиями как для внутренней жизни народа, так и для его значения в общей жизни народов, во всемирной истории”1. 

Быть может, лучшее изображение Петра оставил В.Серов: гигант, большими шагами вышагивающий против ветра, за которым едва поспевают склонившиеся под напором стихии спутники.

Петр умел увлекать людей, и украинцы не составили в этом смысле исключения. В год Полтавы даже старшина в большинстве своем оказалась на его стороне, не говоря уже о простых казаках и крестьянах. Мазепа рассчитывал, что его поддержит киевское православное духовенство. Но его “светила”, митрополиты Феофан Прокопович и Стефан Яворский оба остались верны Петру. Когда гетман изменил, анафему ему в московском Успенском соборе возгласил именно Стефан Яворский. Мазепу поддерживал только митрополит Иосаф Кроковский, ранее арестованный вместе с некоторыми другими духовными лицами по делу царевича Алексея. Вот так сделавший “европейский выбор” Мазепа оказался связан с наиболее традиционалистскими кругами православной Церкви.

В результате петровских реформ Европа, вопреки географии, начала перемещаться к северо-востоку от Украины. И скоро наступило время, когда украинец мог сказать о России словами грибоедовского персонажа: “Оттуда моды к нам, и авторы, и музы…”

Сколь ни неожиданным это может показаться, но политика ассимиляции, которую позднее стала проводить Петербургская империя на Украине, как и в других местах, тоже явилась следствием европейских влияний. Об этом в XIX веке писал известный историк Н.И.Костомаров (украинец и умеренный националист): “После соединения Украины с Москвою московское государство оказывало уважение к принципам местной своеобразности Малороссии и признавало, что малороссияне должны пребывать “по их черкасским обычаям”. Отклонений, правда, было много; некоторые были очень резки; но принцип признания малороссийской народности оставался и признавался. Только уже в поздние времена влияние европейских идей — сочетание государственного единства с единством народности — заронило и у нас несправедливую мысль, что поддержка южнорусской народности и развитие южнорусского языка могут быть вредны для государственной цельности”2. 

--------------------------------------------------------------------------------

1 Ключевский В. Собрание сочинений в 8 т. Т. IV. М. 1958, с. 204.

2 Костомаров Н. Казаки. М. 1995, с. 383.

--------------------------------------------------------------------------------

Но и борьба за обособление Украины (первоначально — в рамках империи), за удержание ею своего национального образа тоже подпитывалась из России (и лишь отчасти — из Польши и австрийской Украины). Мы видели это уже на примере Шевченко. Ставшая однажды на европейский путь Россия с течением времени неизбежно пришла к идеалам демократии и связанного с нею национального самоопределения и не могла не поделиться ими с Украиной.


Империя как превосхождение

Попробуем, однако, войти в положение идеологов независимой Украины. Это очень нелегкое положение. Как и всякая независимая нация, украинцы нуждаются в своей национальной идее, в поддержании традиций и доведении их до ума, наконец, в портретировании отцов-основателей, сфокусировавших в себе лучшие черты национального характера. Но что ни возьми, все украинское оказывается теснейшим образом переплетено с русским (великорусским), зачастую до неразличимости.

Первыми отцами нации сейчас почитаются Владимир Святой и Ярослав Мудрый. Это подлинно отцы, вот только чьи? Нелепо называть Украиной Киевскую Русь — государство, протянувшееся аж до Белого моря. Эту несуразицу, которую можно найти в школьных учебниках, не могут не чувствовать даже неумеренные националисты. Вот отчего почитание названных отцов, по моему впечатлению, остается скорее условным.

С падением Киевской Руси начинается длительный, протяженностью в четыре с лишком столетия, период раздельного существования северо-восточных и южных ее земель. Впрочем, говорить о раздельном с у щ е с т в о в а н и и можно лишь с некоторой натяжкой. Потому что в продолжение большей части этого периода того, что позднее было названо Украиной, фактически не существовало — если не считать крайне западные области, Галичину и Волынь (которые уже тогда стали ополячиваться). Татаро-монголы нанесли по Приднепровью такой страшный удар, что почти все тамошние жители разбежались в разные стороны1.  Только в первой половине XVI века сюда вновь начали стекаться жители, из которых постепенно складывалась новая, украинская народность. Которая уже в 1654 году воссоединилась с Россией (Великороссией).

--------------------------------------------------------------------------------

1 Даже в середине XVI века (когда Литва передала эти формально принадлежавшие ей территории Польше), то есть спустя три с лишком столетия после Батыева нашествия, население огромного киевского воеводства, охватывавшего почти все Поднепровье, составило менее четверти миллиона.

--------------------------------------------------------------------------------

Неумеренные националисты считают, что это был “роковой шаг”, почти на три с половиной столетия подчинивший Украину “чужеземной власти”.

Здесь уместно вернуться к концепции известного филолога кн. Н.С.Трубецкого, изложенной им в статье “К украинской проблеме” (“Евразийский временник”. Кн. V. Париж. 1927). Основной ее тезис состоял в том, что Российская империя была, по сути, не просто российской, но российско-украинской; и она явила собою превосхождение как собственно российского, так и собственно украинского. Какие бы выводы ни делал отсюда Трубецкой (а он был сторонником “единой и неделимой”), сам по себе этот тезис вряд ли может быть оспорен. Кажется удивительным, что никто не выдвинул его раньше; но дело, очевидно, в том, что изменилась семантика понятий “российское” и “украинское”: раньше второе считалось частью первого.

Уже Московское царство, как ранее говорилось, с середины XVII века (то есть как раз со времени его воссоединения с Украиной) подверглось сильным польским влияниям, а так как носителями польских влияний были преимущественно украинцы, то полонизация в данном случае означала также и украинизацию. Малороссийские богословы, толмачи, музыканты, актеры стали частыми гостями в Москве, и многие из этих “перелетов” навсегда здесь оседали.

Петр I резко поменял ориентацию, но духовную поддержку оказал ему в этом, опять-таки, Киев. Мазепа рассчитывал, что Киево-Могилянская академия станет школой украинской державности — она и стала школой державности, только не украинской, а общерусской. Из ее стен вышли и Феофан Прокопович, ставший главным идеологом петровских реформ (к его богословию могут быть предъявлены серьезные претензии, но в данном случае важно то, что он благословил Петра сделать его европейский выбор), и Стефан Яворский, основавший в Москве знаменитую Славяно-греко-латинскую академию, и ряд других духовных лиц, занявших высшие посты в иерархии московской православной Церкви и обеспечивших Петру ее лояльность, что было для него крайне важно.

И все последующее “строительство империи” было общим делом русских и украинцев. Настолько общим, что до сих пор ни один историк, кажется, не пытался различить “по пятому пункту”, кто был кто из числа “строителей” (и неудивительно, если учесть, что еще в начале XX века сами украинцы называли себя русскими). А если начать разбираться, то окажется, что у украинцев нет оснований испытывать чувство национальной неполноценности. Только в этом случае придется перестать отпираться от империи как “не нашей”, “чужой”, по пословице моя хата з краю.

Взять хотя бы ратные дела. Подвиги казаков, которые теперь расписывают в Киеве, во многих случаях заслуживают самых ярких красок, но по большому счету всего лишь сообщают Украине couleur locale. “На феатр славы всего света” (воспользуюсь выражением канцлера Г.Головкина, употребленным им по заключении Ништадтского мира в 1721 г.) украинцы вышли в составе русской армии. Генерал, впоследствии фельдмаршал И.Гудович покорял Альпы обок с Суворовым, а позднее завоевал азербайджанские ханства. Другой фельдмаршал — А.Барятинский отличился в Крымской войне, но особенно тем, что завершил завоевание Кавказа и пленил Шамиля. Это только взятые навскидку примеры, их легко умножить — не забывая, конечно, “простых” офицеров и солдат.

Статские не отставали от военных. Вот череда государственных деятелей — украинцев (опять-таки навскидку). П.Завадовский — первый в истории министр просвещения России (с 1775). Гр. А.Безбородко (прототип старшего Безухова в “Войне и мире”) — крупнейший, наряду с Н.Паниным, руководитель внешней политики России в XVIII веке; это ему принадлежат знаменитые слова, обращенные к молодым дипломатам: “Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела”. Кн. В.Кочубей (родственник того Кочубея, что был казнен Мазепою) — член Негласного комитета при Александре I, министр внутренних дел (с 1802). Д.Трощинский (близкий родственник Мазепы) — министр юстиции (с 1817). И так далее, и так далее.

Культура. Единственный украинец, пользующийся немеркнущей мировой славой, — Гоголь “к несчастью” неумеренных националистов был приверженцем империи и писал по-русски. Множество просто известных писателей, художников, композиторов, ученых не мыслили себя вне русского мира.

Сегодня в Киеве империю потому, в частности, называют “чужой”, что она говорила по-русски. Но тут уместно вспомнить, что общерусский литературный язык на определенном этапе ковался не где-нибудь, а в стенах самой Киево-Могилянской академии.

Еще одна претензия: столица империи была географически далека от Украины. На это можно ответить, что русские не отпираются от Киевской Руси на том основании, что ее столица была географически далека от Ростово-Суздальской земли (исторического ядра Великороссии). Во всяком случае, так было до сих пор и, надеюсь, будет и впредь.

Между прочим, тот же фельдмаршал Барятинский одно время “лоббировал” при дворе Александра II идею переноса столицы в Киев. “Сумасшедшая” идея, конечно, но разве менее “сумасшедшей” была идея переноса столицы на дикий берег Финского залива? Интересно, что та же мысль (о переносе столицы в Киев) в разное время приходила в голову и некоторым великороссам, от консерватора К.Н.Леонтьева до либерала Г.П.Федотова. Как бы к ней ни относиться, фактом является то, что в русской (великорусской) душе Киев всегда занимал особое место; недаром же его называют “матерью городов русских”.

Конечно, нельзя отрицать, что в рамках “единой и неделимой” “украинскость” долгое время была придавлена. Особенно это относится к языку, которому нигде не давали ходу вне бытовой сферы. Но уже в 1906 году специальная комиссия петербургской Академии наук, созданная по просьбе правительства, пришла к заключению, что украинский — не “малороссийское наречие”, а самостоятельный язык. Уже из этого следовало, что украинцы — самостоятельная нация. Признание автономии Украины в рамках империи становилось вопросом времени.

И хотя прежней империи уже нет (то есть нет в прежнем ее объеме), а Украина — независимое государство, смею думать, что и сейчас естественной была бы для украинца двойная самоидентификация — как русского (в старом смысле этого понятия, объемлющем также украинцев и белорусов) и как украинца.

Ведь и у нынешних русских (великороссов) самоидентификация, по сути, двойная: имперское сознание не вполне идентично национальному сознанию; нередко случалось и случается посейчас, что они вступают в спор друг с другом.

Двойная самоидентификация, в чем мы имели возможность убедиться, была свойственна Шевченко. Его причастность к русскому миру как бы восполняет его собственную мировоззренческую узость (в этом отношении он не может идти ни в какое сравнение с Гоголем). Зато его “украинскость”, по крайней мере в лучших его вещах, — высокой пробы. Как никто другой, он умел задеть струни серця своего народа; и в этом смысле, наверное, “вечен”. А Мазепа, который в сторону северо-восточного соседа “смотрит нетом”, вынесен наверх волной политической конъюнктуры и удержится ли он в этом верхнем положении, зависит от того, как сложатся обстоятельства.

Ситуация нынешней Украины, в ее отношении к России, глубоко отлична от той, что имела место в Мазепины времена. Воссоединение 1654 года произошло после четырех столетий взаимной оторванности Юга и Северо-Востока бывшей Киевской Руси, в продолжение которых связи между ними были случайными и редкими. Неудивительно, что при первых встречах обе стороны испытывали некоторую озадаченность. Россияне, например, дивились тому, как выглядят православные братья, которых тогда называли “черкасами”: “скобленые” лица, какие-то странные хохлы (оселедцы) на бритых, опять же, головах, шаровары “шириной с Черное море” и почему-то красные сапоги, вместо “нормальных” черных. Внешние несходства отражали возникшие различия в историческом опыте, в ментальности. Но следующие три с лишком столетия хоть и не стерли некоторые различия в ментальности, тем не менее сблизили русских и украинцев так тесно, как, наверное, никакие два других народа не сближались. Это мощный фактор, удерживающий нас от дальнейшего расхождения.

Но есть и другой фактор, быть может, не менее сильный, работающий в противоположном направлении. Всякие традиции по самому смыслу этого слова (tra-ditio — передача) нуждаются в поддержании, особенно в наши дни, когда планетарные ветры норовят разрушить все и всяческие традиции. Решающую роль в этом деле, то есть в поддержании или неподдержании традиций, играют школа и СМИ; в принципе они, наверное, способны так перенастроить сознание, чтобы свести к минимуму роль “народной памяти”. К этому, во всяком случае, стремятся те на Украине, кто создает культ Мазепы. В преддверии трехсотлетия Полтавской битвы министерство культуры и науки выдвинуло проект “Мазепа. Made in Ukraine”, призванный сделать популярной фигуру, не снискавшую до сих пор народной любви. Злосчастного гетмана рекламируют на все лады: он-де был и “великий государственный муж”, и одновременно “поэт и плейбой”. Особенно стараются привлечь на сторону Мазепы школьников, перед которыми, как всегда, стоит вопрос, где те “отечества отцы”, которых они должны “принять за образцы”. Весной минувшего (восьмого) года был объявлен всеукраинский конкурс сочинений учащихся 8—11-х классов на тему “Кто для меня Иван Мазепа”. Организаторы рассчитали, что будет представлено сто тысяч работ. Оговорено, что если “кто-то не станет считать Мазепу национальным героем, то он должен свою точку зрения основательно аргументировать — только тогда работа будет рассматриваться”1.  Ясно, что школьники, не испытывающие симпатии к этому “плейбою” и последователю Макиавелли, попали в трудное положение.

--------------------------------------------------------------------------------

1 http:/www.newstin.ru/tag/ru/75542643.

--------------------------------------------------------------------------------

Люди, создающие культ Мазепы, рвутся дать еще один бой москалям — на поле истории. Видимо, они полагают, что достигнутая незалежнiсть идейно недостаточно “фундирована”, и выискивают такие аргументы в ее пользу, которые им самим кажутся неотразимыми. Но от историков, прежде всего прочего, требуется интеллектуальная честность, добросовестность; иначе сомнительным представляется тот казус, который они берутся защищать. Вот и выходит, что незалежнiсть нуждается сегодня в защите от недобросовестных защитников.

А русская сторона, приняв как факт юридическую отделенность Украины, не может и не должна смириться с наметившимся духовным расхождением наших народов; менее всего оно в интересах самих украинцев. Чтобы расхождение сменилось схождением, надо суметь перевести общее наше наследие из “спящего режима” в действующий. И дело это в первую очередь русской стороны.

© 2001 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Татьяне Тихоновой и Сергею Костырко | О проекте

--------------------------------------------------------------------------------[/size][/b]

0

5

А вот статейка на эту же тему. Интересные наблюдения. Кое-что исправлено - у них на бумаге всегда не так.

 

Опубликовано в журнале:
«Новый Мир» 2000, №4

ВРЕМЕНА И НРАВЫ 
Алексей Туробов
Америка каждый день
Записки натуралиста
версия для печати (5344)
« ‹ – › » 

АЛЕКСЕЙ ТУРОБОВ

*

АМЕРИКА КАЖДЫЙ ДЕНЬ

Записки натуралиста

Странности
Все полтора часа занятия студенты сидят передо мной в бейсбольных кепках. Штукатурка, что ли, на плешь насыпется? В тренажерном зале толкают в ней штангу, каждый раз задевая перекладиной за козырек. А играя в баскетбол на улице, поворачивают козырьком назад, чтобы не мешала.

Вообще у американцев какая-то непропорциональная оценка потребности в одежде. Всю зиму многие так и ходят в шортах, только куртку дутую сверху накинут. А чуть выпадет снег — выйдут отгребать его от ворот в шерстяных масках с вырезами для глаз, как у полярников и террористов. Я и сам к шортам незаметно привык, стал в них и дома, и на занятия ходить. Удобно оказалось — продувает, коленки не вытягиваются.

Обожают экипировку. Чтобы она точно соответствовала проводимому занятию. Доехать на велосипеде километр по тихой улице — наденет шлем, повышающие скорость рейтузы. Выйдет покататься на роликах у дома, едва ноги переставляет — полный набор: обтягивающий костюм, шлем, щитки на руках и ногах, горнолыжные затемненные очки.

Босиком в спортзале ни один не ходит. Обязательны кроссовки. Даже тапки не пойдут. Кроссовки желательны побольше, с бортиком. Носят их нараспашку, незашнурованными — для вентиляции, нога внутри так и пылает.

Целомудренные. Плавал в университетском бассейне в обычных шерстяных узких плавках, которые у меня пятнадцать лет. Пригляделся, уяснил, что так — просто неприлично, вызывающе. Должны быть широкие спортивные трусы до колен. В них многие ребята и в сауне сидят, стесняются, под душем только оттопырят.

Хай! Бай!

Пожалуй, к манере общения русскому труднее всего привыкнуть в Америке. Никак не могу ухватить эту манеру. Внимание и в то же время безразличие. Я или начинаю брататься, или остаюсь нелюбезно немногословен. Когда пытаюсь изобразить их любезность — тянет что-то вроде расшаркаться и раскланяться, в стиле восемнадцатого века.

У них чем ближе человек, тем меньше восклицаний при встрече-прощании. У нас наоборот: чем ближе — громко, чужому — сдержанно. Такие восторженные интонации у меня просто голосовые связки не воспроизводят. “Oh!! Fine!! Good!! And you??” С приписком даже.

“Хай!” при приветствии я тоже еле из себя выдавливаю. Какое-то вялое гавканье. То ли дело наши “Привет!” и “Пока!”. Крепкие, энергичные слова.

В рукопожатии есть свои отличия. Наши мужики часто здороваются за руку как-то сбоку, сприсядки, заговорщицки. В школе у нас называлось — “Держи краба”. А эти прямо стоят, далеко тянут выпрямленную руку, прямо смотрят в глаза.

Оптимисты

— How are you doing? (Как у вас дела?)

— Oh, thank you, I’m fine! And how are you? (О, спасибо, прекрасно! А как вы?)

— Oh, thank you, I’m just fine! (О, спасибо, просто прекрасно!)

— Good! (Вот и хорошо, что все хорошо!)

Встретились и разошлись.

Как-то я пожаловался соседке по кабинету, веселой преподавательнице испанского, что эта бессмысленная перепевка действует мне на нервы. Нельзя ли ритуал немножко подсократить?

— Э нет! — отвечала она. — Меня еще мама в детстве учила: “Не забывай сама спрашивать в ответ: „And how are you?” А то будет невежливо”.

С тех пор я, сталкиваясь с соседкой в коридоре, хитро смотрел на нее, дожидался ее приветствия и в ответ спрашивал: “And how are you?” При этом особо ударял на “you”, как скажут в магазине или автомастерской, когда клиент покровительственно поздоровается первым: мол, мы-то что, вот вы-то как?

Передача была по ТВ в прямом эфире, как выпутываться из долгов. Звонит зритель, обращается к ведущему:

— Как вы?

— Прекрасно! А как вы?

— О, спасибо, просто прекрасно!

— В чем вопрос?

— Да я тут потерпел банкротство... Тяжко. Такое чувство, что весь мир ополчился против меня.

У нас если отвечает на вопрос: “Как дела?” — “Прекрасно!” — значит, нечестным трудом живет или не работает. Значит, продавщица ворует или чиновник взятки берет. А если “Потихонечку” — значит, работяга.

А для них “Потихонечку” (Little by little) — значит, что-то задумал нехорошее, скрывает, что-то на уме. Под других копает. А если “Fine!” — значит, на других не глядит, своим доволен.

Правило общения

Важнейшее правило американского общения — “Be artiсulate!” (Будь выраженным!)

Это значит, попав в общество, не куксись, не отсиживайся в углу, не изображай из себя умника. Если нечего сказать — все равно говори. Если кажется, что тут не с кем говорить, — подходи к кому-нибудь и что-нибудь говори!

Исходящие от тебя звуки должны быть громкими, отчетливыми. Желательно, чтобы их вообще было побольше. Мямленью тут нет места. Неприемлемо хихикать и испускать всепонимающие тонкие полуулыбки. Надо только громко и отчетливо смеяться: га-га-га!

Нет места публично выставленному духовному томленью, переливам психологии. Люди хотят иметь о тебе ясное и простое представление, и ты должен помочь им в этом. Не лишне рассказать о своем прошлом, о своем baсkground (подоснове), — это поможет лучше понять тебя. Желательно вообще составить о себе краткую легенду, чтобы не отцеживать каждый раз из всей своей жизненной истории три-четыре значимых для других момента .

Не стесняйся открыто говорить о своих планах и намерениях, даже если они корыстные. Тебя поймут, тут все такие.

Барьер

Всякие наши прошлые фразочки типа: “Врага надо знать в лицо” — оправдание слушания “Голоса Америки”. Отсюда наша ухмыльчатость, себе на уме и, в общем, испорченность. Выражается глазами вниз и такой всепонимающей, всепрощенческой улыбочкой. Отпечаток на трех поколениях.

А у них своя испорченность, заметная для нас. Наивное, прямое, иногда довольно пламенное отстаивание чего-то, прямой взгляд, прямой ряд зубов и губ (у нас — змеиный, лисий), но и — барьер как бы перед лицом у каждого стеклянный: поговорили — и хватит, у каждого свои дела.

Взгляд этот прямой устремлен через тебя на его (свои) дела, к которым он сейчас же рванет, сказавши тебе: “Take сare!” — и показавши пятерню пальцами вверх.

Бумажки

Роccия: закон торможения бумажки. “Бумаге ноги требуютcя”.

CША: закон уcкорения бумажки. Как круги по воде: cтоит заикнутьcя — cпешат иcполнить. Еcли проcьба в пределах доcтижимого — cделают, и ничего ходить проталкивать не надо. Но еcли уже за водоразделом возможного — никакие ноги не помогут.

(Проверил на нашей универcитетcкой админиcтрации — заказал компьютер c руccким шрифтом. Приcлали через меcяц, прямо с завода.)

Доверчивые. Контракт на год подпиcали (а весь контракт-то: факс, на котором сначала президент университета поставил свою приглашающую подпись, а потом я свою соглашающуюся), проcвещать молодежь на трибуну выпуcтили, а ни универcитетcкого, ни кандидатcкого диплома никто так и не cпроcил. Пишет про cебя Туробов, что он PhD, — значит, такой и еcть.

Чековая книжка

Взяв в продуктовом что-нибудь к обеду, доставал новенькую чековую книжку и с удовольствием вписывал в очередной листок: “Уплатить по предъявлении магазину „Марш” $ 4.56 — четыре и пятьдесят шесть сотых доллара”, — ставил подпись, вырывал и протягивал кассирше. Причем в кармане имелось достаточно наличных. В кино насмотрелся, что ли? Там все американцы выписывают друг другу чеки, попыхивая сигарой.

В сущности же мои действия выглядели смешно и даже подозрительно. Выписка чека на четыре с половиной доллара означает, что человек сидит на бобах, дожидается получки и рассчитывает, что, пока чек дойдет до банка, деньги как раз и придут. А может, и того хуже — что чековая книжка осталась, а счет уже закрыт.

Потом перешел на кредитную карточку. Выбрал VISA, самую универсальную. В ходу еще карточка Ameriсan Express, но она считается удобнее для тех, кто часто ездит за границу. Потолок кредита дали тысячу долларов — половину месячной зарплаты. Единственное условие для получения — наличие работы. Есть банки, которые соглашаются выписать кредитку и без наличия регулярного дохода, но под крупный денежный залог тысяч в пять долларов.

В обязательном порядке нужно еще и завести карточку социального страхования. Ее номер, прописанный во всех компьютерах, по сути, заменяет американцам все наши так называемые “паспортные данные”.

Вообще, кредитная карточка тоже не нужна. Только затягивает в покупки. Собственно кредитом, то есть рассрочкой платежа, я так ни разу не пользовался. Но во многих делах карточка служит как бы подтверждением состоятельности. Например, машину без нее в прокат не дадут. Да и просто платить удобно: сунул кассирше, она там возится, а ты стоишь посвистываешь.

Быт

Хорошо, когда в жилище два этажа. Я никогда так не жил. Возникает дополнительное чувство защищенности. Как в башне замка. Стоит внизу незнакомец, а ты его незаметно наблюдаешь сверху, можешь облить кипятком или варом.

Но здесь появляется и некоторая таинственность. Идешь в темноте наверх по лестнице, и, пока не доберешься до выключателя, немножко страшновато. На этом у американцев построены многие фильмы ужасов. Что-то страшное ожидает наверху за дверью.

Пооглядевшись вокруг, вообще перестал входную дверь запирать. Зачем? Трата времени и ключа. И машину не запирал. Один раз только из пепельницы в ней мелочь выгребли, а так за целый год — ничего. Но такая идиллия, конечно, только в маленьких городках.

Однажды в гостях спросил: сколько у вас в доме комнат? Стали пальцы загибать, так точно и не выяснили. А дом вполне обычный. Официально считаются только спальни. Покупают “дом с двумя спальнями”, “дом с тремя спальнями”. Остальное все привесок. Где уж тут про жилой метраж спрашивать, потребный для постановки на учет .

У меня спален две. Дом представляет собой цельное здание, но с отдельным входом и маленьким огороженным двориком с обратной стороны у каждого. Берут за такое удовольствие 400 долларов в месяц. По-божески, поскольку дом принадлежит университету.

Рукомойники тут дурацкие. Краны толстенькие и очень короткие, как грибы-боровики торчат. Когда руки моешь, все время тыкаешься изнутри в раковину. Особенно противно в общественных туалетах. То ли дело наш добрый длинный сосок — из него и попьешь, под ним и холку смочишь.

Еще унитазы. У нас отход плюхается на керамику, откуда смывается водой. Ну, в крайнем случае подтолкнешь щеточкой. У них иначе. Вода постоянно стоит в чаше. При спуске она водоворотом уходит вниз, а новая сразу натекает сверху. Вроде бы чистоплотнее. Но попробуйте-ка бросить в воду что-нибудь тяжелое. Будет всплеск. Он-то каждый раз бьет в вас снизу. Некоторые привстают, другие уж не знаю как, всю жизнь мучаются.

Дверь в туалете мы закрываем после пользования. А они, наоборот, открывают для проветривания. Вот вам и разные национальные характеры. Правда, у них кондиционеры тут же вытягивают. А у нас с кондиционерами-то не богато.

В городке нашем нет голубей, они не клюют мусор и хлеб — их никто не бросает. Не бегает так просто кошек и собак. От этого впечатление какой-то мертвости на улицах. Под стоком раковины у меня на кухне — рубящая машинка для мусора. Бросаешь туда, в отверстие раковины, всякую дрянь, объедки, даже кости — измельчает и уносит с водой. Раз в неделю только, по средам, вынесешь утром мусор в пакетах — картонки и бутылки, — выставишь у проезжей части. Оранжевые мусорщики подъедут, заберут.

Открытие

Приехал в университетскую прачечную сдать белье и решил дополнительно попросить пододеяльников (я был как бы на их снабжении). Пододеяльников в прежнем комплекте почему-то не оказалось. Самого главного слова — “пододеяльник” — я не знал, поэтому стал объясняться жестами:

— Конверт такой, в него вкладывается одеяло.

— А! Нет-нет, у нас в Америке такого нет.

Маленькое этнографическое открытие: Америка не знает пододеяльников!

А действительно, они им и ни к чему. У них постель настилается иначе. Кладется одна простыня, на нее вторая вместе с одеялом. Края зажимаются по периметру между матрацем и остовом кровати. Получается как бы кокон. Удобно — одеяло не сползет, в бок не надует, простыня не сморщится.

Марихуана

Парень, у которого я впервые, неопытный, заправлялcя на бензоколонке, меня запомнил, каждый раз потом приветливо махал рукой, когда я проезжал мимо. Голубые глаза и пшеничные уcы делали его похожим на украинcкого хлопца, только не едящего cала и не пьющего cамогонки.

Жил он cовcем рядом — cнимал cкромный белый одноэтажный домик вмеcте c матерью, молоденькой женой, по-нашему — пэтэушницей, и бельчонком в коробке. Подрабатывал еще и починкой и продажей cтарых автомобилей.

Как-то я побывал у них и обмолвилcя без вcякой задней мыcли, что вот бы попробовать марихуаны — легендарного cнадобья американcкой молодежи.

А через пару дней хлопец cам неожиданно зашел ко мне и так хитро на меня cмотрит. Доcтает из пачки cигаретку потоньше обычной.

Поcле пяти затяжек у наc началаcь довольно cтранная беcеда. К тому моменту, когда Майкл переходил ко второй чаcти предложения, я уcпевал забыть, в чем заключалаcь первая. Потому что его предложение на cередине перебивала моя cобcтвенная мыcль. Но мыcль, дойдя до cередины, cама куда-то иcчезала. Может быть, потому, что я начинал вcлушиватьcя в первую чаcть нового предложения Майкла.

Мы были похожи на людей, которые по очереди на cекунду заcыпают, а очнувшиcь, пытаютcя подхватить нить беcеды. От беcпомощноcти cобcтвенного мыcлительного аппарата мне было ужаcно cмешно.

— Cлушай, — поделилcя я c Майклом впечатлениями, — я бы cделал лозунгом марихуанокурения вопроc: “Так о чем мы cейчаc говорили?”

— Похоже, — cоглаcилcя он.

Потом уговорил меня ехать на его машине за тридцать километров cмотреть водопад, где он вcегда рыбачит. Доверилcя, механик вcе же.

Средний класс

Всю субботу — противный стрекот и гул с двух сторон. Сосед слева стрижет свою лужайку машинкой, соседка справа — трактором. Мне кажется, им просто нечем заполнить свой досуг, от тоски. А тут: трактор есть, куплен, конечно, тщательно отобран при покупке по характеристикам, чертам — надо их и использовать. Ну и физическое упражение — машинка кило двадцать весит: туда ее, сюда, рядками. Запах травы приятный (правда, если слишком сильный — довольно противный, травного сока).

Да мощный трактор у бабы — примерно как самолет реактивный в полукилометре рычит. Начали в десять, закончили в четыре. Не то чтобы покопать. На участках ни деревца, ни кустика. Все-таки средний класс — пижоны во многом.

Был в гостях у одного профессора в Кентукки. Большой участок земли при доме, примерно с наших тридцать соток. Участок весь лысый, одна трава бобриком. Только посередине участка — островок кустов и деревьев. А внутри островка скрыт маленький милый огородик.

Стал допытываться — и вытянул у коллеги подтверждение своим догадкам.

Они просто стесняются копаться в земле на глазах у соседей. Как-то неловко: нет денег, что ли, съездить в магазин пучок редиски купить? А если деньги есть и все равно копаешься — значит, времени у тебя лишнего полно, значит, списан ты в отставку и никому не нужен. Неудобно в обоих случаях.

Жирные

В Америке очень много жирных. Заметно больше, чем у нас. Американская жирнота особая — рыхлая, трясущаяся, выпирающе-бугристая. В Москве иногда увидишь со спины такого, обгонишь — точно, американец.

Главные калории идут от сахара. В литре кока-колы его 8 кусков! И все остальное в Америке — колбаса, пицца, хлеб, соки — тоже сильно переслащено. Сразу заметно для непривычного европейского рта.

Американская жирность и более скороспелая, растущая как на дрожжах. Типичная, десятки раз во всех уголках Америки виденная сценка. Из машины, немытого джипа с открытым кузовом, вываливается тройка. У мамаши толстенный зад, она переваливается как кряква, на ней широкая, скрывающая формы блуза-малахайка и клешеные брюки. Папаша — в красно-черной клетчатой ковбойке и бейсбольной кепке. Живот нависает над туго затянутым ремнем, но до стадии нарушения обмена веществ, как мамаша, еще не дошел. Видно, много трудится у себя на ферме или фабрике. Вслед за ними уже распухающий, как парниковый огурец, детка-тинейджер. В незашнурованных кроссовках, бейсбольной кепке козырьком назад, с пакетом чипсов под мышкой.

Идут отовариваться на неделю. Через двадцать минут (хватают быстро, почти не глядя, заранее знают, что и на какой полке брать) выкатят две тележки всяких Сorn Dogs, Turkey Franks, Bud Light, Kit-Kat... Америка пойдет воспроизводить себя.

Гамбургер

Разнообразие в американской еде достигается больше за счет формы, чем содержания.

Поджарят котлету на гриле — это бургер. Положат котлету между двух половинок булки — это гамбургер. Положат туда еще полоску безвкусного белого сыра — это чизбургер. Положат вместо него столь же безвкусный, но оранжевый сыр “Чеддер” — будет уже “Чеддер мелт”.

Сэндвич обретает название “Sub” (сокращенное от submarine), когда делается из булки в три раза длиннее обычной. В самом деле похожа на подводную лодку.

Двойной гамбургер я бы вообще сделал символом Америки.

В нем отражается сразу все: и американская страсть громоздить, воздвигать, и американская практичность (ведь в лице одной порции съедаешь как бы сразу две), и американская дурь, проистекающая частично из практичности.

Вы когда-нибудь ели двойной гамбургер? Он просто не влезает в пасть! Котлеты и луковые кольца выскальзывают, соус по пальцам течет, щеки измазаны. Куда удобней съесть последовательно два одиночных — так нет же!

А Россию назову страной пирожков. В пирожке тоже богатый смысл. Неприхотливость русских. Пирожок можно мять, греть, с собой таскать — ему все ничего. Национальная страсть подмухлевать. Я все мечтаю встретить пирожок, где начинки больше, чем окружающего теста. Наконец, русская доверчивость. Берешь пирожок, а ведь не знаешь, что там внутри, веришь в лучшее.

Правда, оплот гамбургеров, ресторан “Макдональдс”, происходит из Канады. А слово “гамбургер” — от названия города Гамбург. Но двойной гамбургер есть все-таки произведение Америки.

Говорят, есть и тройные гамбургеры.

Надуриловка

Покупаешь, например, кукурузные хлопья к завтраку. Читаешь на боку коробки: “Калорий на порцию: 260. Сахара на порцию: 14 г”.

Сколько же составляет эта порция (serving)?

А по-разному. В коробке одной фирмы она определена в 1/2 чашки, или 55 граммов, в другой иначе. А если чашка у меня большая, нестандартная? Вот и стой у прилавка, чеши в затылке. Под видом услужливости — мол, и на порции уже для вас поделили, вам и думать не о чем — наводят тень на плетень. Каждый хочет выставить показатели своего продукта получше. У нас честнее: все меряется на 100 граммов.

Зато на каждой упаковке проставлен холестерин (они его зовут “холестерол”). У нас про холестерин мало кто и знает, он фигурирует только в специальных медицинских анализах, а здесь почти каждый его скрупулезно высчитывает. Пять лет уже не ел пиццу коллега Джим. Врачи не велят — огромный холестерин в крови. Еще две пиццы — и он в могиле.

Кофе

Американцы встают рано, в семь тридцать может уже начинаться работа или учеба. В такую рань и есть ничего не хочется. Многие поэтому ограничиваются просто чашкой кофе.

Когда-то в Красноярске, в командировке, в рабочей столовой видел завтрак: тарелка жирного борща до краев, две котлетки с вермишелью, чай с пятью кусками сахара и белой булкой, стакан водки. Чудовищно.

Кофе на работе пьется беспрерывно. Черным и горьким — без молока, сахара или печенья. В каждой комнате стоит кофейная машина, в стеклянном кувшине (карафе) всегда есть горячий.

Я думаю, кружка кофе, постоянно подносимая ко рту, им заменяет сигарету. Курильщики сейчас — везде изгои. В университете выскочат на переменке на улицу, на ступеньки, потянут — человек пять на весь корпус гуманитарных наук. Для них даже урны не предусмотрено. Кто куда окурки прячет. Процент курильщиков среди студентов, наверное, близок к проценту гомосексуалистов или социалистов.

А почему у нас на службе раньше беспрерывно пили чай? А делать было нечего.

US ассорти

Долго охотился за настоящей соленой сельдью. Берешь баночку исландской копченой в горчичном соусе — сладкая и в уксусе. Берешь баночку норвежской в перечном соусе — сладкая и в уксусе. Ну вроде бы свои, европейцы, могли бы нормально сделать?

Однажды нападаю: “Филе сельди в сметанном соусе”. Развесная, дорогая, нежно-палевого цвета — точь-в-точь наша! Я так долго кручу головой у блюда на прилавке, что продавщица дает мне, против правил, попробовать.

Сладкая оказывается, гадина!

— Селедка должна быть соленой! — безнадежно поучаю я продавщицу. Она растерянно улыбается и пожимает плечами. Что толку, у нее другой кислотно-щелочной баланс.

Воздушную кукурузу делают дома сами. Кладут на сухую сковороду сухие зерна, сковороду раскаляют и прикрывают сверху крышкой. Зерна начинают лопаться со щелчком и подпрыгиванием, вспениваться и застывать. Так неделями кормились в походах доколумбовские индейцы.

Картошку любят печеную и едят ее прямо с кожурой. Разрезают картофелину пополам и намазывают на половинки изнутри сметану или сливочное масло.

Любят большие тяжеловесные белые тарелки, по размеру близкие к подносу, — чтобы кусочек разложить как следует. Никогда почти не пользуются ножами, только вилкой, которую держат в правой руке, даже в официальной обстановке.

Вилкой едят арбуз, разрезав его пополам. Апельсин выковыривают ложкой из кожуры.

Хлеб холодный и не станут есть — он для них все равно что для нас сырая рыба. Разогревают в тостере.

Зато жидкость любую питьевую обязательно подмораживают. Как-то были в гостях, просим, чтобы сок был не холодный — не из холодильника, у дочки горло болит. Такого не оказывается. Дают эмалированную мисочку, в ней приходится подогревать. Смотрят на нас как на идиотов, как будто мы бензин собрались пить горящий.

В ресторане быстрой еды “Пондероза” (хорош тем, что за пять долларов попадаешь внутрь и можешь там хоть умереть от обжорства) просим подносильщицу воды безо льда.

— Как-как?

— Воды безо льда, просто запить, стаканчик!

Приносит все-таки лед без воды.

Полдня могут таскать с собой баночку или бутылочку с каким-нибудь цветастым синтетическим пойлом, попивая по чуть-чуть. Жажда замучила — так выпей сразу, а если жажды нет, зачем таскать? Ладно, будем считать, такие хотят пресечь появление жажды на корню. Любят беспрерывно чем-то хрустеть (чипсами, конфетками, соленой соломкой, жареной картошкой) — чтобы пресечь в зародыше и вредное, толстящее чувство аппетита.

Нью-йоркская сценка: девушка на велосипеде, резкий поворот прямо в прорезь встречных машин, на голове шлем, в руке на отлете — банка кока-колы. Как будто через минуту всю воду отменят.

Стакан виски и лед закусить, пожалуйста

У русских известная доза: бутылка водки на мальчика, бутылка вина на девочку. Что же является нормой для американца?

Ответ я нашел в брошюре “Сколько крепких спиртных напитков нужно для вашей вечеринки”. Брошюрка бесплатно раздавалась в одном из винных магазинов нашего городка — в Andy’s Liquors. (Для справки: винных в Гринфилде — три, церквей, согласно адресной книге, — двадцать шесть.) “Для предобеденных коктейлей на четырех человек, — значилось там , — 8 — 12 порций (drink) (необходима одна бутылка). Для вечеринки в целом: 12 — 16 порций (необходима одна бутылка)”.

Сколько составляет сам “дринк”, точно не установил никто. Хотя именно из этой мерки исходит полицейский запрет пить не больше двух порций (“дринков”) за рулем. Примерно можно вычислить, что порция составляет 40 — 50 граммов крепкого. Стало быть, американцу на весь вечер нужно около 150 граммов.

Еще есть понятие “shot” (“залп”). Оно примерно соответствует нашему “остограммиться”. То есть хлопнул — и побежал. Как-то я спросил у бармена, сколько это. Оказалось, ничего субъективного тут нет. “Залп” равняется одной жидкой унции, то есть 29,5 грамма. Даже стаканчик есть железный мерочный.

Так что “двойное виски”, которое заказывают американские гангстеры в промозглую погоду, — это всего-навсего 60 граммов. Хлипкие какие-то гангстеры. Нормальную нашу дозу — “пятерную водку” — в Америке и выговорить-то неприлично.

Со спиртным в Америке отнюдь не такая вольница, как у нас. Перебрал в субботу — в воскресенье переходи на воду. Винные магазины открыты, но спиртное в них продавать не разрешается. В одних штатах — весь день, в других, более либеральных, продают начиная с полудня.

По рядам американской молодежи ножом проходит цифра 21. У кого возраст меньше, тому пить запрещено. Причем к запрету относятся вполне серьезно. Несовершеннолетний паренек-кассир в магазине, чтобы среди прочей снеди пробить за бутылку вина, подзывает к себе другого, старшего по возрасту кассира.

В нашей Индиане все крепкое продают в специальных винных и в аптеках, а в обычных супермаркетах — только пиво и вино. Будучи в Нью-Йорке, спросил в аптеке на Бродвее, по привычке: “У вас есть liquors (крепкие напитки)?” (Не путать с ликером — liqueur.) Посмотрели как на дурака. Другой штат — другие порядки.

Здоровенные флаконы рома и виски стоят в аптеке рядом со всякими примочками и пульверизаторами — трехлитровые, запыленные. Ни разу не видел, чтобы кто-то брал. Кто же их, в самом деле, выжирает? Все в основном пиво тянут связками. Связки по шесть или по двенадцать банок значительно дешевле. Шесть банок вместе могут стоить как одна-две одиночных.

Самое популярное пиво — Bud Light. Оно слабое и водянистое. Сколько в нем градусов, понять трудно — на американских пивных банках и бутылках градусы никогда не ставятся. Зато бутылки очень удобно открывать. Железные пивные крышки на вид обычные, но с резьбой внутри, повернул — она хлопнула и открылась.

Существует особый тип пива — Malt Liquor. Malt считается напитком убойным и особо славится у бездомных негров. Это недодержанное пиво, типа сусла, более сладкое, густое, крепкое и вредное. Напоминает полюбившегося москвичам “Белого медведя” или “Амстердам”.

Сухое вино обычно присутствует на вечеринках вместе с пивом и лимонадами, но вообще у населения не в особом почете. Калифорнийское сухое хоть и дешево, доллара три за бутылку, но считается невысокого качества. А импортное, французское и итальянское, сразу подскакивает в цене долларов до семи — девяти.

Есть зато милое и простое изобретение для простых людей — виноградный или яблочный сок, смешанный со спиртом. Называется “20/20” и продается в прямоугольных стеклянных фляжках, крепостью 18 градусов. Оно не столь приторное и липкое, как наш портвейн, а шибает будь здоров. Уверен, “20/20” стал бы у нас народным напитком.

В любом магазине, как матрешки, стоят в ряд бутылки одного напитка, но в разных дозах. Они все кратны “ноль семи”: галлон (три и семь десятых литра), полгаллона, ноль семь, триста пятьдесят и так далее, до исчезающе малых величин. Очень удобно.

В целом на людях — в ресторанах, в гостях — американцы пьют мало. Стараются не пить. Никто не запрещает, даже косо не посмотрят, но все же есть стереотип: нежелательно показать, что пьешь. Как раз наоборот у нас — нежелательно показать, что не пьешь.

Из университетской газеты: “В общенациональном масштабе в среднем 24,5 % всех студентов пьют по крайней мере раз в неделю. В нашем университете эта цифра составляет 85%. Маленький университет, неширокий круг общения. Что студенты предпочитают пить: 71% — пиво, 28% — коктейли, 12 % — крепкие спиртные напитки, 14% — вино”.

Полиция

Впервые попался полицейскому. Превысил скорость.

Когда вдруг в темноте за спиной начинают сверкать мощные красно-синие мигалки, требующие съехать на обочину, возникает паническое чувство: так это мне?!

Но выходить из машины и бежать кланяться назад не надо, это даже запрещено. К тебе подойдут, встанут слева за плечом, посмотрят бумаги, потом, если надо, пригласят в полицейскую машину.

Первого попадания я специально ждал. Хотел проверить свои водительские права. Красную книжицу с юношеской физиономией двадцатилетней давности и единственными латинскими буквами “SU” среди корявых русских надписей чернилами от руки следовало давно сменить на новые права в форме пластиковой карточки.

Полицейский в книжицу посмотрел, ничего не понял, сверил только по рации номер, нет ли в черном списке, и вернул (штраф в 60 долларов выписал, как положено). Выходило, в Америке права мои действовали! Вот какая страна Америка!

Их полисмены тоже толстые, замедленные. Но у них животы как-то вверх ремнем подпираются, а у наших как-то вниз обвисают. Форма старая, с сюртучком цвета маренго, делает наших женообразными.

Мигалки в России красно-синие — только у правительства, а у милиции и “скорой” просто синие, второй сорт. У американцев — наоборот. Уважение к полиции и “скорой”.

Как у всех

Возьмите среднее арифметическое от наших садовых домиков конца 50-х, выкрасьте их в белый цвет — и вы получите дом семьи lower сlass, то есть бедных. Таких у нас в Гринфилде несколько кварталов.

Без крыльца и веранды, с парой глядящих на улицу занавешенных окошек, с вросшим в землю автомобилем, который хозяин мечтает когда-нибудь отремонтировать и продать, с грудой прислоненного к задней стене хлама, потому что гаража или сарая, куда все это спрятать, нет. Такой дом напоминает обустроенную керосиновую лавочку.

Но внешне все прилично. Трава стрижена, мостовая не загажена, качели во дворике качаются, глиняный гномик стоит. Над входом, как почти у всех, реет американский флаг.

Дом на колесах

Если едешь целый день по большим шоссе, встретишь не менее десятка необычных кавалькад. Спереди и сзади два коротких грузовичка с предупреждающей вывеской на крыше: “Негабаритный груз”. Между ними — тягач. Тягач тянет дом на колесах. Дом длинный, белый, в ширину занимает целую полосу, и обгонять его приходится с опаской.

Человек или купил новый дом, или переезжает со старым на новое место. Приедет, снимет колеса, закроет кирпичами щель между полом и землей, подведет свет, газ и воду, поставит рядом автомобиль — и заживет себе. Оформив, конечно, аренду занимаемой земли.

В таком доме есть все, что и в обычном, включая ванную, кондиционирование воздуха, спальню, разве что нет второго этажа и подвала.

Поживет человек хоть год, хоть три, найдет новую работу или просто надоест ему в здешних местах — приставит он колеса, расплатится по счетам, наймет тягач и уедет. Останется только утоптанная им и его детьми лужайка.

И человек этот — вовсе не деклассированный элемент, а перевозной дом не так уж дешев. Конечно, вполне богатый вряд ли его купит. Но молодым и малосемейным он к лицу. От дома — керосиновой лавки, хоть по цене он в той же категории, веет обреченностью. Если такой купил, значит, окончательно обозначил свое место под солнцем. А дом на колесах, хоть и отдает бродяжничеством, говорит, что человек на себя еще не плюнул, что он верит в лучшее.

Почти американец

Асфальтовая стоянка в тридцати метрах от моей входной двери. Но иногда я люблю подогнать машину поближе, прямо под окна, на траву. Надо только, чтобы трава была сухой, не раскисла от дождя. Иначе можно повредить ее покров. Бордовый, с серебристым отблеском Сutlas Сalais красиво смотрится на темной зелени лужайки. Бордовое на темно-зеленом. Мой автомобиль из моего окна на моей лужайке.

А когда мне надо опустить письмо в почтовый ящик, я не хочу тянуться в противоположное окно машины. Поэтому допускаю маленькое нарушение. Быстренько выезжаю на встречную полосу, по этой улице все равно никто не ездит, и спокойненько опускаю письмо в желтый ящик из окна левой рукой.

На стоянке у магазина я проделаю и два, и три, и четыре круга, пока не найду самого близкого ко входу места. Почему это я должен идти издалека? Почему это я должен забрызгивать себе брюки? Пусть неудачники забрызгивают себе брюки .

Студенты

Американские студенты мало читают. Когда на заседании кафедры я объявил, что потребую от своей группы прочитать целиком “Братьев Карамазовых”, коллеги мне просто не поверили. Для них это все равно что рядового школьника на уроке физкультуры заставить пробежать десятикилометровую дистанцию. А курс был специально по русской литературе.

Два-три человека прочитали. Другие объявили, что на это у них нет времени и сил, и просили перейти на выдержки. Что в итоге и пришлось сделать.

Зато студенты очень много пишут. За четыре года учебы в нашем университете им надо прослушать не менее 31 курса — десять из них в главной избранной дисциплине (major), остальные по свободному выбору. Каждый курс включает три проверки — промежуточный экзамен, домашнее сочинение и экзамен конечный. Из всех трех выводится общая оценка. А — высшая, А с минусом — пониже, В — примерно соответствует четверке и так далее. Все проверки, почти без исключений, — письменные. Сочиняешь два-три вопроса, из которых разрешается выбрать, и группа весь урок скрипит над ними в аудитории или уносит для подготовки на неделю домой. Зато никакого субъективизма, все можно проверить, обсудить и, если до того дойдет, оспорить.

Объявлять оценки при всех не полагается, кого-то этим можно задеть. Нельзя при всех хвалить и ругать — учеба каждого считается его индивидуальным делом. Все обсуждается с глазу на глаз во время приемных часов в профессорском кабинете. В конце концов профессор — наемный работник его, студента, посредником чего выступает администрация.

В нашем частном и довольно дорогом учебном заведении студент платит ежегодно 13 тысяч долларов за обучение и еще 4 тысячи за проживание и питание. За такие деньги он имеет право требовать внимательного личного подхода. Правда, 60 процентов всех студентов официально получают финансовую помощь в той или иной форме.

На одного профессора у нас приходится в среднем всего двенадцать студентов. По сути, это означает камерную атмосферу. В государственных университетах такое соотношение в несколько раз больше. Аудитории там обычно переполнены, к профессору не пробиться, но зато плата за обучение значительно ниже.

И работу после частного престижного колледжа выпускнику получить легче. Конечно, никто не считает, что если ты больше заплатил, то ты умнее и способнее. Сказываются все обстоятельства вместе. Качество образования, нацеленность на карьеру (готов вложить в образование большие деньги — значит, готов и работать с такой же отдачей), способность отвечать сам за себя, иметь дело напрямую с руководителем, а не прятаться в толпе однокурсников, да и просто соображения элитарности.

У студентов каждого года обучения свое полуофициальное прозвище: freshman (новенький), sophomore, junior, senior. Уже в период junior студенты начинают искать работу. В определенные дни в университет приезжают представители заинтересованных компаний и учреждений. Студенты ходят к ним на собеседования, называемые “интервью”. Или же сами студенты ищут работу по объявлениям и ездят на интервью, часто в другие штаты. Просто получить ответ от фирмы на письмо (девять обращений из десяти остаются без ответа) и тем более быть приглашенным на интервью — крупное достижение. А найти работу по специальности сразу после университета — огромный успех.

Если видишь, что студент явился вдруг на занятие в строгом костюме с галстуком вместо извечной майки и бейсбольной кепки, выглядит бледней и рассеянней обычного — все ясно: после занятия идет на интервью.

Обязательно требуется составить о себе curriсulum vitae — “описание жизни” и рассылать всем, кому только можно. Что и как там написать, чем привлечь к себе внимание, как вести себя на интервью — по этим вопросам пишется неисчислимое множество пособий, и потребность в них не ослабевает.

Чем может похвалиться двадцатилетний юноша, мало что успевший в жизни сделать и повидать? Кроме хороших оценок и результатов тестов, которые фирмы не пропускают мимо внимания, желательно подчеркнуть свою высокую общественную активность. Ездил за границу, помогал ухаживать за больными в Сальвадоре или Гватемале — плюс; значит, легок на подъем, с широким кругозором, не боится черной работы.

Рекомендуется указать и на членство в спортивной команде или в студенческом совете. И тем более на руководящую роль в них. Пусть пока ты руководил только расстановкой коек в общежитии или отчитывал провинившегося, перебравшего лишнего собрата студента. Фирма быстро вычислит по этим признакам нужные ей задатки. Начальник — он и со студенческой скамьи начальник.[/size][/b]

0

6

Профессора

Перед каждым курсом профессору требуется составить “силлабус” — письменный обзор курса с требованиями к студентам, последовательностью прохождения материала и экзаменов, литературой. Странно, что студенты вплоть до первого занятия обзора так и не видят. Курсы им приходится выбирать из большого списка просто по краткому названию.

А на предпоследнем уроке сами профессора держат экзамен. Для младших, не укоренившихся в университете преподавателей он обязателен после каждого прочитанного курса. Но и для профессоров с постоянным местом (tenure) проверка проводится каждый третий семестр.

Студенты выставляют профессорам в специальном вопроснике оценки по разным показателям. Показателей шесть: преподавание, планирование, стимуляция, поддержка материалами, помощь, уважение. Дополнительно можно высказать замечания и пожелания в свободной форме. Собрать листки приглашают коллегу. Он вкладывает их в конверт, заклеивает его и сдает в деканат. Подписей, конечно, никаких не ставится. Но при желании листок особо навредившего тебе студента можно потом опознать по почерку — настолько примелькиваются за полгода их тетради.

Недели через две получаешь из деканата все эти листки и распечатку, заполненную цифрами с точностью до тысячных долей. Напечатанный в строке плюсик — ты сильнее других профессоров, минусик — слабее, ноль — на общем уровне. Через несколько лет, когда встанет вопрос, дать ли тебе постоянное место в университете, кипа этих листков станет решающей в твоей судьбе.

С получением постоянного места происходит и резкая прибавка в зарплате. В среднем по США в частных университетах с пятилетним сроком обучения зарплата “полного профессора” — 80 тысяч долларов в год без вычета налогов. Доцента (assoсiate professor), не имеющего tenure, — 53 тысячи, ассистента (assistant professor) — 45 тысяч. В государственных университетах “полные профессора” получают в среднем 63 тысячи долларов. Еще ниже их зарплата в четырехгодичных колледжах: в частных она составляет 54 тысячи, в государственных — 48 тысяч долларов.

Для сравнения: квартиру с меблировкой в наших местах можно снять за 500 долларов, питание обходится около 200 долларов на человека, аренда машины в месяц — 350 долларов. А уже за 80 тысяч можно приобрести небольшой уютный домик.

Грызня вокруг постоянных мест на кафедре — обычное дело. Нередко доходит до суда. Излюбленный аргумент тех, кому в месте отказали, — дискриминация. Дискриминация как черного, как женщины, как марксиста... Или даже обратная дискриминация как белого, когда неграм официально предоставляется преимущественное право при поступлении, а белые отодвигаются во вторую очередь.

Но уж если ты постоянное место получил, уволить тебя не имеют права до самой пенсии, кроме редких исключений. Помимо ежегодного отпуска через каждые семь лет ты освобождаешься на год от всех занятий и можешь ехать куда глаза глядят, с полным сохранением зарплаты.

Смелая Джоан

Общественный ужин в университете по торжественному поводу. Двести человек, весь профессорский состав. Накрытые столы. Прохаживаются в ожидании парами и тройками. Вдруг, как по общей команде, перегруппировываются в кружки у своих столов. Стоя в кружке, надо сложить руки ниже живота, склонить головку, прикрыть глаза, постоять так полминуты — помолиться — и потом только сесть.

Я в кружок встаю, но руки не складываю и голову не склоняю. Поэтому вижу, что головку не склоняет еще Джоан. Наоборот, она поджимает губы и слегка подтоптывает ногой, как делают, когда приходится пережидать какую-нибудь привычную глупость другого. Мы с Джоан понимающе переглядываемся. Молодец, Джоан. Но лучше бы с этим делом тебе поосторожней.

А что бы я сам стал делать, если бы надо было бороться за постоянное место, за то, чтобы оставили? Не знаю, стал бы, наверное, выть по-волчьи.

У нас “бог” произносится горячечно, глазами долу. А у них “бог” (god), у проповедников, — как индюки самодовольные задирают зобы вверх — протяжно, с оттяжкой: га-а-ад!

Они все понимают,

только по-русски ничего сказать не могут

Удивление иногда у встречных: откуда такое у меня произношение? Стараюсь говорить по-английски, избегаю по-американски, но рот у меня вклеен как у русского.

Спросил у американки: “А как русская речь звучит для постороннего уха? Я-то не могу со стороны послушать”. Она похлопала слегка надутыми губами: “Ап-ап-ап”.

А для меня американская женская речь похожа на колыхание жестяного листа, которым кроют крыши. Мужская — на карканье зазнавшейся вороны. Британский английский звучит благородной икотой.

Русский язык хорош для сюсюканья — в буквальном звучащем смысле: “У, ты мой сисисюсенький...” Английский — для мурлыканья гнусоватого: “Honey!” (Милый!)

И ругнуться-то не могут толком. Вся их ругательная энергия уходит в “фак-фак-фак!”. “Shit” (дерьмо) приличной публике сказать неудобно, поэтому в разговоре меняют на “шют”. “What the hell!” (Какого черта!) на “Уот зе хек!”. “Oh, God!” (О, Боже!) на “О, гош!”. Чтобы не поминать имя Господа всуе.

Только живя за границей, видишь, насколько гибок, податлив язык. У самого себя начинаешь замечать оговорки, не те ударения, английские мысли, вплетенные в русский фон. У русских эмигрантов, особенно их детей, вырабатывается отвратительный жаргон. “Виндовки не пинтованы” — означает “Окна (рамы) не покрашены”. Я зарекся говорить: “Давай возьмем айс-крима” — или что-либо подобное. Если так держаться, язык, наоборот, очищается. Газет ведь не читаешь, телевизора не смотришь, сора словесного не впитываешь.

Запретная любовь

“Какой у вас хороший пиджачок”, — замечает Сара, слегка касаясь его. Действительно, хороший пиджачок. Темно-синий, твидовый. Обычно хожу на уроки в чем попало, почти как дома, на машине-то ехать одну минуту, а тут принарядился.

Сама Сара любит сидеть на уроках в пышной пуховой осенней куртке, накинув ее на плечи. Зябнет, что ли. Активно выступает, не стесняется. Как-то сравнила национальный вопрос в России с поползшей петлей в свитере. Молодец, смыслит. Но с понтом — свитер. Известно, что бабы больше всего боятся поползшего чулка.

Личико у Сары милое, под курткой скрывается неплохая фигурка в джинсах. После урока она неторопливо уходит одна, без приятеля или подружки.

Я чувствую, Сара не прочь. Да и мне нравится Сара. Пусть есть девушки получше, но они ходят где-то, а эта — вот, сидит за партой и смотрит на тебя.

Есть только два экстраординарных основания для увольнения профессора, объяснял мне коллега Боб. Взятки и романы со студентками. Даже добровольные со стороны последних. Взятки вряд ли кто берет, и так зарплата большая, а по второму пункту за профессурой ведется буквально охота. Сейчас у них общенародная кампания против sexual harassment на учебе и работе. Не так взглянул, отпустил словцо — все, “половое домогательство”. Университетский суд чести — и ты кончен.

У нас это называлось “аморалкой”, а здесь называется нарушением integrity — целостности. Хорошее, более точное слово. Ведь никто не говорит, что близость со студенткой нарушает какой-то категорический императив. Просто ты вынужден скрывать, что у тебя была близость. Значит, ты расколот на две части: открытую для всех и скрывающую. Значит, в тебе потеряна “целостность”.

Так что нет, Сара. Ничего у нас не получится, Сара. Так и будем ходить, друг на друга поглядывать. Я до приезда жены, ты до зимних каникул.

Это же деревня. Нам даже ландшафт местности мешает. Плоские стриженые лужайки с толстенными, ничего не скрывающими деревьями, оголенные пуританские дома без садов и заборов.

Правда, будь тут мой прежний коллега и приятель Анискин Олег Андреич, он бы сдружился с тобой прямо в классной комнате. Ну вот пусть приезжает и попробует.

Ребята и девчата

Считается, что американские студенты очень развязны, с профессорами запанибрата. Я бы не сказал. При мне ноги на парты никто не задирал, меня по спине не хлопал. Нормальные, обыкновенные ребята. Тянут руку, не шумят. Банку кока-колы или минералки только поставят перед собой, сидят потягивают, как скворушки, весь урок.

У студентов и с половой жизнью, мне кажется, не очень. Какие-то все бесполые на вид. Парочек, чтобы присели на скамейке, поцеловались, я не видел просто ни одной. Все куда-то бредут по лужайкам сами по себе, как муравьи.

У нас в МГУ на курсе были девушки — все-таки как-то принарядятся, запахом волнующим от них пахнёт, портвейна за компанию выпьют. А тут — кроссовки, шорты, майка, бейсбольная кепка — униформа. В баскетбол попрыгали, тренажеры потягали, в дбуше омылись — и по своим девчоночьим и мальчишечьим общежитиям. Живут раздельно, в “братствах” и “сестричествах”, которые называются буквами греческого алфавита, например, “Тета-тета-каппа”.

Баскетбол — культ американской молодежи. Баскетбольная сеточка, одна, без поля, без противника, висит на шесте почти в каждом дворе. Попасть мячом десять, двадцать, тысячу раз в манящее круглое отверстие — экстаз американского подростка. Так он готовит себя к будущей схватке за успех, проигрывает ситуацию упоения победой.

После 23.00 гости противоположного пола обязаны очистить чужое общежитие. Ребята спят все в одном зале, человек по тридцать, на трехъярусных полатях, в спальных мешках, с распахнутым окном — как-то я был в гостях. Полезно, конечно. У каждого есть еще и место в комнате, обычно она на двоих, но ее стараются оставить свободной для занятий или развлечений.

Жить на отшибе в городе не полагается, университет может это позволить только в порядке исключения. Да никто и не рвется — скучно.

Любовь в маленьких городках крутят вдали от людских глаз — в мотелях. Целый набор удовольствий: в пятницу вечером романтически уехать с девушкой миль за сто, по пути дрыгать ногами от музыки, заплатить тридцать долларов, оставить машину, выпить пива, посмотреть телевизор, провести ночь, обтереться хрустящим полотенцем, в субботу до обеда заехать в расположенный по пути Диснейленд или парк бизонов, угоститься пиццей и мороженым — и домой, за уроки.

Для всего этого нужно главное — машина. Поэтому половая зрелость связывается в сознании американского подростка в первую очередь с доступом к машине. Любовь к машине, любовь в машине, за любовью на машине — здесь целый американский комплекс.

Рождество

Перед Рождеством пригласил к себе домой Джим, заместитель декана по учебной части. Собралось человек пятнадцать. Видимо, те, кто ему близок по личной или служебной линии. Его секретарша с мужем, например. Тут у них без чванства.

Выпили чуть-чуть сухого, поужинали, заходя на кухню и прихватывая кто что хочет.

Затем началось главное. Гости расселись по софам в гостиной. Джим сел за рояль, водрузив перед собой толстую книгу рождественских хоралов. Стали петь. Да хорошо, слаженно, в слова даже не заглядывая. Видимо, уже не первый год так развлекаются.

Допоют один, решают, какой следующий.

— Давай двадцать пятый!

— Ой, нет, не потянем, у нас мужских голосов мало. Лучше тридцать первый, а потом пятидесятый, там, где “Господь сошел с Сиона”.

Часа два пели без перерыва. Я пораскрывал губы на одном месте только — где надо петь единственное слово “Аллилуйя!” во все возрастающем тоне.

У нас бы в подобном случае ужрались и пели “Ой, мороз, мороз!”.

В центре кампуса вдоль всех дорожек выставили в два ряда бумажные пакетики, а внутри свечка. Вечером зажгли. Километра два-три общей протяженностью. В честь выступления рождественского хора. (А еще только 7 декабря, две недели до Рождества.)

Думал: каким придуркам охота была ходить и расставлять? А утром смотрю — работник на маленькой машинке, шириной не более человеческих плечей, едет по тротуару и подбирает.

Не удивлюсь, если эта машинка называется машинкой для собирания рождественских пакетиков со свечками.

Местная гостиница под Рождество построила в фойе целый домик из пряничного хлеба, шоколадных плиток и конфет. С окнами и дверями, в полный детский рост. Лазай, отламывай и ешь.

Одна при мне проходила, прошипела: “Люди во всем мире голодают, а эти не знают, что уж придумать...” Активистка.

Они очень любят Рождество со снегом. А снег-то у них в это время редко бывает. Приходится налегать на вату.

Купи! Купи!

Я у нас никогда не видел в продаже половых тряпок. Они у всех как-то сами собой берутся. А тут — есть, разные, на выбор, подороже, подешевле.

Камины топят дровами. А дрова покупают упакованными в целлофан, в универмаге. Там же, где телевизор и проигрыватель, с которыми у камина отдыхают. И камины не простые — закрываются герметичной огнеупорной прозрачной дверцей, для лучшего сгорания. И дымок-то не понюхаешь.

“Shopping” у них слово — как будто это какое-то натуральное физиологическое отправление (bleeding — кровотечение, digesting — переваривание). В продуктовом магазине Kroger деткам при выходе наклеивают на рубашечки круглую липучку со смешными рожицами и надписью: “I’ve been Krogering”. Все равно что для посетивших ГУМ: “Я гумил”.

Говорят — он окружил себя вещами. А я скажу еще — он подружился с вещами. Но это будет другое. Подружиться можно, например, со старой полуразвалившейся настольной лампой, с кепкой, которая подсела, а ты вставил в нее бутылку, растянул и снова ходишь.

Американцы в массе своей окружают себя вещами, но с ними не дружат. Они их или скоро продают, меняют на новые, или, если попортились, выбрасывают.

“The more you buy, the more you save!” (Чем больше покупаешь, тем больше экономишь!) Реклама по ТВ. Ну, по-своему правильно. На десять долларов покупок — экономия доллар, на сто долларов — экономия десять.

Выходим из супермаркета. “Я сэкономил на купонах шесть долларов”, — с гордостью говорит коллега. (Книжечки купонов лежат при входе, каждую неделю обновляются. Вырываешь по перфорации на выбранный товар, протягиваешь в кассе при оплате и получаешь немножко скидки.) А зачем ему всей этой дряни? Если бы не было позыва сэкономить — вообще не покупал бы, и в голову бы не пришло купить салфетки Sayers, которые на этой неделе дешевле на двадцать центов.

Сhristmas Sale. Рождественская распродажа.

Свистопляска начинается сразу за Хеллоуином, днем страшных розыгрышей — 31 октября. Разгар ее в середине ноября, на День благодарения. А за неделю до Рождества на стоянках перед магазинами не пробиться.

Каждый год люди надрываются: что бы еще такое подарить родне? Что бы еще такое выдумать? Магазины и реклама тут как тут, подзуживают:

Достойно встретим Рождество Христово!

Терпеть не могу стадного рождественского подаркодарения. Вообще подарков, когда их положено дарить. Бантики, горы оберточной бумаги, сладенькие улыбочки. “Подарили, что не нужно...” “Мой-то на пятнадцать долларов дороже...”

Купи! купи! купи!

А вот и не куплю!

Мещане

Я все думаю: что мне не нравится в Америке? Вроде все как у нас — за исключением мелочей, которые не поживешь — не объяснишь. А вот: в них я вижу и нашу, общую, только у них особо развитую черту — мещанство. Довольство, бурление по мелочам и глушение серьезного — это и не нравится.

Американцы — это успешно осуществляемая и лелеемая идея мещанства. Они все озабочены, как бы потребить получше, поудачнее. Зубы у них так хороши — чтобы потреблять.

Критика Запада нашими коммунистами провинциальна, но в ней есть от правды. Запад душит дух в удовлетворении. Наши хоть губили, угнетали людей, но, как обратная сторона, все-таки сохранялся дух в страдании. Нехватки бодрят дух, держат его в неуспокоенности. А эти находятся в успокоении, перемежаемом икотой — от геев, абортов (искусственно раздутых католиками проблем), налогов и прочей мелочи.

Сижу как-то после выездной лекции в столовой со студентом и студенткой, спрашиваю:

— Что вам не нравится в Америке?

— Ну... — парень думает, неуверенно: — налоги.

Девчонка кивает:

— Налоги.

— Так вы еще не работали?

— Летом подрабатывали на сборке фруктов. Зарплата две тысячи в месяц — тридцать процентов вычли.

От горшка два вершка, а туда же, общая песня — “таксы” задавили. Что, больше ничем нельзя недовольным быть? А кто вас от захватчиков охранять будет? От возмущенной бедноты?

Это я называю: “закон заполнения досуга”. Или “закон заполнения забот до объема всего мозга”. Понаблюдал как-то за собой во время отдыха на юге: по сравнению с городской служебной жизнью — полное безделье, а все равно голова полна забот, расчетов, построений: то купить, туда успеть... Так и здесь: “Нет новым налогам!” А разница-то — всего десять долларов в год на человека. Но это не “с жиру бесятся”. Просто общество, как организм, ищет баланс протеста и довольства и находит его в подходящем, имеющемся. Раз нет больших проблем, берет и мусолит маленькие.

Покупатель прав

Первой вещью, которую я вернул, стала туристическая палатка. После дикого отдыха во Флориде она мне была больше не нужна. Объяснение я нашел — промокает под дождем. Она и правда промокала.

Тогда я еще искал объяснения. Потом выяснилось, что объяснять ничего не надо. Не подошло, и все. Главное, сохранять чек и покупать в универмагах одной большой сети. Лучше всего в Wal-Mart.

С обменом я постепенно вошел во вкус. Купил брюки — сдал. Купил ботинки — сдал. Купил другие ботинки — сдал. Развернулся на фотоаппаратах — искал подходящую модель.

Взял “Кодак”. Позарился в основном на две бесплатные пленки и батарейку. Потом решил, что фирма “Кодак” сильна по части фотохимии, а не оптики. Сдал. О пленках и батарейке никто и не спросил.

У “Никона” не оказалось системы “антикрасный глаз”. Глаза у снятых при вспышке родных получались волчьими. Сдал. Взял “Олимпус”. Съемка показала, что четкость могла бы быть и получше. Сдал.

“Кэнон” взял, чтобы испытать, что такое “инфракрасный автофокус”. Четкость оказалась хорошая. Но не было объектива “zoom”. Приглядел другой “Кэнон”, у которого он был. Правда, здесь почему-то не было чехла с веревочкой, как у первого. Сдал первый “Кэнон”, присоединив ко второму его чехол. На том я удовлетворился, и эпопея кончилась.

Похвалился в компании американцев своими манипуляциями. Они одобрительно посмеялись. “Это что! — заметил один. — Я как-то елку живую умудрился сдать после Рождества”.

Приторные

Заметил, что мне как-то тягостно ходить в магазин, даже за мелкими покупками. Потом понял: ужасно не хочется искусственную улыбку перед продавцом изображать. А это обязательно. То есть предполагается. Если нет — ему-то все равно, а сам чувствуешь себя unfit — “невписанным”. Что неприятно, убеждай не убеждай себя в глупости условностей.

Как хороши русские злые продавщицы. Берешь у них полкило “Подольской”...

В магазинах покупатели, проходя с каталками даже в полуметре друг от друга, говорят взаимно: “Exсuse me!” (Извините!) Не за то, что задел, а за то, что мог бы задеть. Или заслонить обзор на полку. Очень уж слащаво выглядит. Так и хочется кого-нибудь каталкой стукнуть. И еще друг другу дверки придерживают при входе-выходе. Обернутся и так ласково улыбаются. Убил бы.

Продавщица отрывает чек, протягивает, глядит в глаза и произносит: “Thank you”. Впечатление противоестественности — глаза должны концентрироваться на кассовом аппарате, цифрах, а тут переводи взгляд, ищи лицо. Удовольствия от такой вежливости не получаешь, впечатление заводной игрушки. Но ей велено.

Сначала я тоже отвечал: “Thank you”. Хотя сомневался. Потом прислушался: некоторые молчат в ответ, а большинство говорит: “You are welсome” (Пожалуйста). Так я понял, что купить для них — это сделать одолжение.

Хотя вообще это неправильно, что продавцы говорят покупателям “спасибо”. За что? Это человек должен сказать “спасибо”. За то, что нашел еду, что еда еще есть, что он еще есть, что есть еще люди, которые продают еду.

В нормальных магазинах обычно спрашивают: “How are you doing?” (Как дела?) Ответил: “Прекрасно” — и отвязался. А в обувном Piсkaway Shoes выпендриваются: “How are you this morning, folks?” (Как вы сегодня утром, ребята?) И это не импровизация, в любом другом Piсkaway Shoes за сотни миль отсюда вас встретят тем же. Если входишь днем, то: “Как вы сегодня днем, ребята?”, вечером: “Как вы сегодня вечером, ребята?”

Слушай, должен я еще голову ломать, как я сегодня вечером в отличие от утра. Понятно, это пустая форма. Тебе ответ и не нужен. А если не нужен, то и не выделывайся. Да еще у полок не дают спокойно постоять. Всего-то две туфли в три ряда, а лезут. “Могу я вам помочь?” — “Чем ты можешь помочь... Наличием нужных ботинок, которых нет?” — “Хорошо, если я понадоблюсь, то кликните”. — “Да уж кликну, соображу”.

Под конец мы с женой вообще стали огибать стороной этот обувной. “Слушай, туда не ходи, а то снова начнут спрашивать, как ты себя сегодня чувствуешь”.

Garage sale

Garage sale — гаражная распродажа. Аналог нашим барахолкам. Только в Америке каждая семья устраивает у себя дома свою. Когда решат от хлама поразгрузиться, дают в субботней газете объявление, расставляют на лужайке или в гараже столы и ждут гостей.

Но хлам выставляют самый бестолковый. Какие-то замусоленные медвежата, хлороформные скляночки, допотопные кофемолки. Если джинсы, то обязательно на недоростков. Усыхают они, что ли? Куда же девается все это великолепие из универмагов?

Однажды ходил-ходил — одна дрянь. Присмотрел хоть что-то — садовые секачи на стенке. Думаю, для дачи в Россию увезу. “Э нет, — говорит, — это не продается, это мои”.

Хозяева делятся на два типа. Одни продают от тесноты, от того, что все у них забито, и готовы задаром отдать, лишь бы избавиться. Другие хотят пои..ть за своих тертых медвежат еще и прибыль. От таких надо отворачиваться и молча уходить.

Но дело не столько в деньгах. Garage sale — это форма общения. Так же просто домой к кому-нибудь не зайдешь. Для многих в провинции единственное развлечение в субботу — составить по газетным адресам маршрут и колесить до обеда по округе с разбросом километров в семьдесят.

Щедрый доктор

Жена перестает жевать и языком нащупывает что-то во рту.

— Кажется, зуб треснул...

Я заглядываю на место происшествия. Зуб треснул почти пополам. Видно, пломба ослабла от времени.

— Пока не болит. Может, до Москвы дотянем? Всего полгода. Я одной стороной буду есть... — протягивает она.

В ситуации много злого юмора.

Во-первых, это ее самый первый завтрак в Америке. Вчера я привез ее с дочкой из Нью-Йорка, ехали всю ночь. И вот в прекрасное утро, с новыми для Лены запахами кофейной машины и поджаренного хлеба, с холодильником, набитым к ее приезду пиццей и всем прочим — жевать бы и жевать, — ломается зуб.

Во-вторых, обо что ломается зуб? Зуб ломается о символ американского завтрака — о сереал, смесь из овсяных хлопьев, орехов и изюма. Правда, потребляли мы смесь сухой, и в этом было все дело. Полагалось заливать ее молоком. Но раскисшие крошки в остатках теплого сладкого молока... Как такое могут терпеть американцы? (“Ты что, это же самое оно! — возразил как-то знакомый. — С детства помню: допьешь самый остаточек из чашки — хка-а!”)

Клиника доктора Болена. Оказывается, это сам доктор Болен с двумя сестрами. Лена даже не полусидит, а лежит в кресле вверх лапками, как попавшийся жучок.

— Дело серьезное. Я поставлю временную пломбу. Когда с каникул вернетесь? Ну, на месяц хватит. А потом коронку нужно ставить.

— А сколько такая коронка будет стоить?

— Сейчас трудно сказать. Меньше пятисот долларов вообще не бывает.

— А на полгода без коронки никак не хватит? У нас ведь там, в России, бесплатная поликлиника. Специально же все залечили, когда сюда ехали! А тут нба тебе. Американский зубной врач, да еще без страховки, да еще коронка нужна... Страшнее не придумаешь.

Это досадую я, Лена лежит с открытым ртом.

Болен слушает сочувственно.

— Нет, коронка обязательно нужна, а то опять развалится. Вы приезжайте, мы что-нибудь придумаем.

Через двадцать дней мы снова у Болена. Лена уходит ставить коронку, а я обращаюсь к сестре в окошечко:

— Сколько с нас?

— Сто долларов. Можете заплатить потом, чеком, как угодно.

— Это, значит, за что? За материал? Или какая-то скидка?

— Да нет, доктор сказал, что с вас просто сто долларов.

“Что же, я такая сволочь, что не могу бедному русскому даром зуб залечить?” — решил, наверное, он. Мы дали ему возможность почувствовать себя человеком, а не хищником, кем здесь принято считать всех врачей.

— Этот зуб еще вас переживет! — говорит Болен на прощание. Судя по произношению, он англичанин и шутит с английским юмором.

Я сначала хочу отблагодарить Болена через местную газету. Но потом раздумываю. Неизвестно, как это еще для него откликнется. А, скажут, так он добренький...

Акции

Дочка кричит: “Только не акции!” Ей хочется смотреть мультфильмы.

Но я с утра усаживаюсь перед телевизором и обреченно включаю “зловещую строку”. Так я прозвал синюю ленту, по-английски tiсker tape, которая в 9.30 начинает ползти внизу экрана по бизнес-каналу СNBС.

Всего у меня по телевизору 38 каналов, включая канал погоды, два канала спорта, два канала фильмов, канал CNN — чисто новости, два канала парламентских заседаний, научный канал “Discovery”, детский канал мультфильмов, подростковый канал, канал продаж по телефону. По примеру большинства американцев и я успел подхватить вирус zapping — беспрерывного скакания с программы на программу с помощью палочки дистанционного управления. А от рекламы научился защищаться кнопкой “Mute” (без звука).

Итак, с замиранием сердца жду, когда появится какой-нибудь из моих символов. Проплывает странное для непосвященных сочетание букв и цифр: KСS 27 1/4 100s. Дух захватывает от радости. Минуту назад кто-то на нью-йоркской бирже купил сто сотен акций нефтяной компании KСS по цене 27 долларов 25 центов.

Сто сотен — много, и на доллар выше вчерашнего. Может быть, отчет квартальный хороший вышел? Или новость про нее хорошая? Или кто-то из телевизионных комментаторов компанию похвалил? Тут ведь все на слухах, субъективно. Да гляди: уже 28! 28 1/2! Расхватывают! Месяц была в упадке, всего извела, а тут пошла!

Я еду в продуктовый и заглядываю в сегодняшнюю “Уолл-стрит джорнел”. Так я делаю почти всегда — заглядываю, а не покупаю. Даже знаю, какую страничку сразу открывать и в какое место глядеть. Как будто так рассеянно между покупками заглянул человек наугад и отложил: “Ой, тут какой-то темный лес!”

А для меня совсем не темный лес. Глаз быстро схватывает нужные цифры. Точно, отчет хороший сегодня напечатан. По сравнению с прежним кварталом прибыль увеличилась в два раза.

Теперь я не отрываю глаз от экрана. Дойдя к обеду до 30 1/2, акция откатывает к 29. Начинаю паниковать.

“Лучше синица в руках, чем журавль в облаках. И так на мои двести акций выигрыш тысяча долларов. Почти отыграны прежние потери”. — “Ой, Леша, не суетись. Это только первый день... Она может расти еще неделю или две...”

После обеда нервы не выдерживают. Я снимаю трубку и звоню своему брокеру тут же в Гринфилде: “Продать за 30 или лучше”.

Сейчас посланный им факс понесется в Нью-Йорк, прямо на биржу, на Уолл-стрит. Его возьмет представитель брокера, произведет непонятные движения пальцами — и акции уплывут к кому-то, кто будет держать их еще полгода, в ожидании следующего роста. А на моем счете у брокера появится чуть меньше шести тысяч, потому что он еще берет комиссию.

Самих ценных бумаг с вензелями я и в глаза не вижу, все делается по телефону, по электронике.

Мне кажется, что я даже замечаю, как на ленте проходит моя собственная сделка. Звонок от брокера: “Продано за 30”. Завтра в конверте придет формальное подтверждение.

Я снова еду в продуктовый. Беру испанское шампанское в черной бутылке за 6.99, консервированных устриц, крабовое мясо, свинину “баттерфляй” (тонко-тонко отбитый кусок в форме бабочки), арахис в шоколаде, ананас. Жалко, у меня ванна мелкая, до щиколотки, только постирать. А то бы сидел в ванной и ел ананасы в шампанском.

В 17.00, как раз по закрытии биржи, ежедневно подлинные “Новости” из России (их пускают по парламентскому каналу). Знакомый диктор с тощей шеей и оттопыренным ухом, русская речь, правда заглушенная переводом. Какие-то люди в темном, в шапках... Чего-то хотят... Толпа, чего-то протестуют... Как это у них называется? “Чара”? “Гермес-Финанс”?

А через неделю я избегаю смотреть на голубую ленту. Режет как ножом по сердцу: KСS 41 3/4 10s. На неполученную выгоду можно было купить триста бутылок испанского шампанского или подержанный автомобиль. Говорил же себе — подожди, не спеши!

На фронтонах всех бирж мира надо написать: “Но кто же знал?”

Соратник

— Спиртное везете?

— Нет.

— Проезжайте.

В багажнике стоит-таки коробка “Будвайзер” о двенадцати банках. Да зачем из-за такой ерунды привлекать внимание таможни. Везу гостинец другу Бобу. Боб постарался, организовал мне в Торонто лекцию. Пиво в Канаде дороже раза в три, чем в США. За счет дорогого спиртного оплачиваются социальные нужды.

Как пересечешь границу, скорость на дорогах снова начинает мериться не на мили, а на километры. Это поначалу раздражает. “Черт, понаписали тут... 100 километров в час — это сколько же будет по-нашему?”

К Америке у канадцев отношение особое: смесь зависти и самоуспокоения. “Да, выбился сосед в люди... В сущности, случайно, что не мы, а он. Да так оно и лучше. У них расизм, стреляют, а у нас вон как все спокойненько”.

Сказывается еще и вечная обида французов на англичан, что не они вышли в мировые лидеры. Франкоязычный Квебек находится в состоянии перманентного отделения от всех других, как жена, которая каждый раз при ухудшении настроения заявляет мужу: “Все, ухожу! Ты мне жизнь заел!”

Лекция моя устроена по какой-то почетной линии. Потому афиши, пятьсот человек пришло. Торжественно обставлено: сиденья по трем сторонам вдоль стен, колонны, как в школе на выпускном балу, для меня стойка дирижерская. На грудь микрофон прицепили, чтоб свободней себя чувствовать, жестами показывать.

Хлопали. Подходили потом, хвалили. Свидетельство почетное дали под стеклом. Чеком — тысяча двести гонорара.

Поднялись со свитой на часок в профессорский клуб. Хуже нет, когда измотан лекцией, а еще надо потом что-то вежливо вякать. Членство в клубе на год стоит 200 долларов. А еды со шведского стола разрешается набирать всего одну тарелку. Наложить можно много, но получается все вперемешку. Соленая рыба с куриной ножкой лежат под спагетти, горку венчает кекс и кусочки ананаса... Во время еды милый, болеющий за все русские дела Боб, увлеченный беседой, механически помешивает в своей тарелке вилкой, так что получается совсем уж равномерная масса.

Вечером у него дома обмываем лекцию моим пивом и его “Водкой выборовой”. Традиционно каждый американец, поживший в России (канадцы любят себя называть “североамериканцами”), имеет историю, как он напился. А наутро, конечно, страдал. Боб учился в Ленинграде, жил в общежитии. Обменялись воспоминаниями о Васильевском острове. Я, зная почти ответ:

— Ну что, выпивали, конечно?

— Да. Раз даже заболел. Ребята напоили. Пили спирт. Плохо было.

И сейчас Боб по-детски спрашивает:

— А похмелья у нас назавтра не будет?

— Будет, Боб, будет! Наливай!

Его жена уже давно спит, немножко мной недовольна за совращение мужа. А с кем ему еще тут отпиться? “Я, — говорит, — когда Горбачев пропал во время путча, ужрался донельзя. Так переживал”.

Перед сном у Боба при любых условиях — прогулка. Маршрут один: описать энергичным шагом квадрат по периметру квартала и выкурить за это время сигарету.

С распахнутыми куртками мы премся навстречу канадской пурге по третьему квадрату, изгоняя алкоголь. Под конец Боб отщелкивает непогашенный окурок на соседскую лужайку. Дерн ее исключительно ровный, специально купленный и разложенный, как ковер в квартире.

— Боб... У вас же чистый район, кругом буржуазия. Разве так можно?

— Можно.

Боб — левый интеллектуал, втайне борющийся с потребительским образом жизни. Помимо окурков, которые он, оказывается, тайком рассыпает по соседским лужайкам, борьба выражается в упорном сохранении старого джипа-“чероки”. Джип действительно широк и вместителен, теперь таких не делают. По меркам коллег-профессоров, такое старье было пора продать лет десять назад, чтобы не позорить университетскую автостоянку. Но поскольку у Боба еще две машины и дом во Флориде, джип ему спускают как чудачество.

Прощай, соратник! Я возвращаюсь в оплот мирового империализма.

Каждого въезжающего на машине из Канады в США пограничник встречает вопросом: “Где вы родились?” Соврать кажется легко, можно выбрать любую заветную точку континента. Даже хотелось бы пофантазировать. Но одно слово способно загнать в тюрьму за сообщение ложных сведений. Вместо ответа я молча протягиваю красный паспорт с названием государства, просуществовавшего в три раза меньше США.

Крыша глобуса

Опрос в “Нью-Йорк таймс” среди американцев. Если не думать о деньгах, какое место на свете хотели бы больше всего посетить?

15 процентов — Гавайи, 8 процентов — Европа. К остальному нет интереса.

Моя студентка Триши: американцы ей кажутся интересными, яркими, свободными. А все иностранцы — тусклые, зацикленные. Точно как они — нам.

9.00. CNN, “Мировые новости ”.

Не новости, а хрен знает что: кого-то пристрелили, кролик откусил младенцу ухо, Клинтон что-то заявил, плюс повышение налогов, плюс как голливудская звезда достигла успеха.

И все это в США. Где про мир-то, про Россию?

В Америке появляется ощущение неоткрытости, замкнутости пространства, крыши мира. Отсюда ехать уже некуда с тем же чувством, с каким едешь в Америку. Не из Америки мир кажется обширным, загадочным, недостижимым. Из Америки — как на древних картах: плоским, замкнутым, насквозь ясным и тем неинтересным. Потому что ты в центре его.

Этим американцы несчастней нас. У них не может быть мечты уехать в Америку. Заработать там много денег и кардинально поправить свои дела. Им некуда двигаться дальше. Они у потолка.

Вместо Америки, правда, у них есть своя мечта — Калифорния. Но это другое. В Калифорнии все то же самое, просто поселяются там уже удачливые. Ну а мечта выиграть миллион — это всеобщее, это страсть по Америке не заменяет.

Душа

Фальшивые американцы люди. Но по-детски как-то фальшивые, без злого умысла.

Общительные... А общаться-то им особенно и не о чем.

Только иногда, на вечеринке, нацелишься на кого-нибудь, начинаешь сам допрашивать, в душу лезть. Им непривычно. Границы переходит. А стаканчик уже врезал. Все нипочем.

Как звуковой диапазон голоса, у американца: го-го-го. Так и диапазон души разный у русского и американца, вообще западного.

У них все социальные категории, градации четче обозначены. У нас эти градации, образы размытее, туманнее, взаимопереходят. Этим русские и симпатичны бывают, но и непонятны для Запада.

У нас выпил — пьянь подколодная, протрезвел — солидный человек, руководитель. На садовый участок приехал — обыкновенный хозяйчик-хлопотун в телогрейке. У такого и образ колоритнее, ему и самому интереснее жить. А тут образы, рамки вокруг них ярче, узнаваемей, но третьего измерения нет. Они плоские — и выглядят так, такие и есть.

Чудинки им не хватает! Все лощеные, улыбаются. А не хватает именно русского чудачества. Откуда берутся чудаки? Зреют в своей скорлупе, скрытно, носят все в себе. Изнутри рост прет, а выразиться нет возможности. От этого получаются концентрированные, своеобразные, с множеством отростков натуры.

Американцы молодые — как раздутые, быстро и неестественно взрощенные тепличные огурцы. Безвкусные и маловитаминные, хотя и обтянутые в целлофан к продаже. Наши же мужички бывают — скрюченные, перекошенные, горькие, колючие — но натуральные огурчики.

Американцы как тип, как нация — хорошие, как личности — ни то ни се, сладковатые. Америка интересна как идея, как организация и неинтересна как люди. Русские, наоборот, как тип — противные, но лично — приятно-забавно-занимательные.

Вообще народы я делю на битые и не битые. Американцы — не битые. Этим, а не гамбургерами, трудолюбием и прочим они отличаются от нас. И от немцев тоже.

Разумный мир

А взглянуть глазами самих американцев — весь мир как водопровод: взял да починил сам. Если царь, коммунизм не нравится — так скинь. А то (претензия к нам) загонят себя в свои переживания: царь — не царь, революция — не революция... Вот мои мультики, моя баскетбольная сетка, пикник с котлетой и кола-колой.

Американский антитоталитаризм происходит тоже из их стремления к нивелировке, похожести. Как! Какой-то правитель мнит себя более знающим, имеющим больше прав! Не позволим, не дело это. Ну-ка будь как все.

Ведь и фашизм, и большевизм были экспериментаторством — по духу, шаг в сторону от мещанства. Это и не простили.

Спорим с советологом. Американский аргумент: американец возьмет отвертку и сам починит, если туалет в советской гостинице сломан.

Мой аргумент: да, но это не от предприимчивости американцев и лености русских. У американцев представление, что мир изначально упорядочен и некоторые отклонения можно привести к порядку. У русского, наоборот, что мир общественный — чужой, беспорядочный, там что чини, что не чини — пропадет.

Свобода

Лето, Бруклин, с километр от Брайтон-Бич по побережью. Пустой пляж, океан, мокрый песок, за ним пустыри, вдалеке коробки-дома. Купающихся после дождя ни одного. Через каждые пятьдесят метров на помостах — спасатели в люминесцентных красных куртках. Снаряжены, с биноклями. Далеко тянется их ленточка, нигде так просто не поплаваешь. Сидят, ждут, кто-то от скуки книжку читает. Спрашиваю:

— Докуда заплывать можно?

— Вон до той линии.

— До какой — не понимаю?

— Ну, мне отсюда видно. Если заплывут, я в свисток свистну.

Свобода. Laissez faire.

Смирительная рубашка

Они уже отгуляли свое, отбуйствовали. В прошлом веке — во времена Дикого Запада, в 30-х годах нынешнего — при гангстерах. Поняли, что так дело не пойдет, что надо сдерживаться. Надели на себя смирительную рубашку. И закостенели.

Казино в узде, разрешены в не многих штатах. В Неваде, где расположен Лас-Вегас, разрешили, чтобы как-то поднять штат из скалистой дикости за счет налогов с игорных доходов. Да и от людских глаз он подальше, спрятан со всех сторон горами. В соседней Калифорнии можно встретить вывески “Казино”, но это лжеказино, там люди заняты всего лишь упорядоченной игрой в карты. Около Чикаго есть речные казино — на пароходике, который отходит часа на два, на сеанс, и снова пристает. Считается, что на реке, разделяющей штаты, злачное заведение как бы ничейное, никому за него не стыдно. Да и ставки строго ограничены — не более 25 долларов за фишку, чтобы не зарывались.

Остались пистолеты — можно легко и недорого (от 60 до 200 долларов) купить настоящий огнестрельный, надо только предъявить удостоверение личности. Но поди выстрели — по судам затаскают. Один стрельнул в грабителя — тот по уголовной линии получил срок, зато по гражданской выставил встречный иск — пулей повреждена моя коленка, потерял работоспособность, плати содержание по гроб жизни.

За словоупотреблением приходится следить. Хочется сказать по-простому: “негр”, а не моги. Соблюдай “политическую корректность”. Иначе сочтут за расиста, мракобеса, а то и в суд потянут. Сказать и “черный” нельзя, надо — “афроамериканец”. Нельзя “индеец”, надо — “коренной американец”. Вот “белый” сказать почему-то можно, хотя надо бы “евроамериканец”. Опять-таки дискриминация. Непонятно только, против кого. Они уже запутались в своих щепетильностях.

Голых по телевизору вырезают. Один раз только в мотеле во Флориде глубоко за полночь наткнулся на откровенный порноканал — откуда он взялся? Может, хозяева-индейцы просто для гостей крутили? А так нигде — ни-ни, и не надейся. Разве что кафе разрешены, где бабы на постаменте вокруг железного шеста вьются и себя по задам хлопают, а мужики смотрят. Строгости и с алкоголем, за наркотики наказывают даже за употребление...

А мы, русские, как раз сейчас и гуляем. Наше время пришло. Дикость, разгул, полное раскрытие всех гулятельных сил. Потом, наверное, тоже смиримся.

Ровесник

Окошечком почты заведует симпатичный подтянутый мужчина с усами. По виду лет под сорок. Стоя в небольшой очереди, я с удовольствием наблюдаю за почтарем. Работает он споро, с ответственным видом и с каким-то подъемом. Ясно, что происходящее ему нравится — он не задерживает посетителей, ловко время от времени набирает что-то на компьютере, точно дает сдачу.

У нас люди в почтовых окошечках другие — чаще всего женского пола, расплывшиеся, замедленные. Вид у них такой, как будто они хотят показать, что им все это на фиг не нужно, что они здесь временно, случайно, что они заслуживают большего.

Глядя на усатого, я невольно сравниваю своего почти ровесника с собой.

“Согласился бы я поменяться с ним жизнями? — спрашиваю себя. — Ведь будешь американцем!”

И отвечаю себе: “Нет”.

Я залетный, пожить в Америке для меня — приключение. Приехал и уеду скоро. Будут потом еще какие-нибудь приключения. А он так и простоит здесь год, три, пять, всю жизнь.

Придя к такому выводу, я проникаюсь даже сочувствием к работнику. Хотя и у него, при взгляде на русский адрес на толстом многосодержащем конверте, мелькает, наверное, сочувствие ко мне.

До свидания

В аэропорту Кеннеди разрезаю ножницами кредитную карточку VISA, половинки вкладываю в конверт. Без нее не дали бы напрокат машины, на которой добрались из Индианы в Нью-Йорк, поэтому и держал ее до последнего момента. На заранее приготовленном листке написано: “Карточка мне больше не нужна в связи с отъездом обратно в Россию. Полагаю, за мной долгов не числится. Спасибо”.

Предыдущую ночь пришлось поволноваться, кружа по Бруклину в поисках мотеля подешевле. Нашелся такой — подешевле: с темным фойе, мрачной негритянской физиономией за толстенным бронированным окошком, еле держащимся крючком на двери, отвратительной желтой простыней, колючим солдатским одеялом. Всю ночь не спал, выглядывал в окно: боялся за машину.

Утром, при свете, у регистратуры на стене обнаружилась табличка: “1 чаc — 7 долларов, 2 чаcа — 10 долларов, ночь — 30 долларов”. Прощальную американскую ночь нам с женой, четырехлетней дочкой и семнадцатью тысячами долларов в карманах довелось, оказывается, провести в негритянском почасовом борделе.

Напоследок в зале ожидания покупаю в ярком киоске газету “Уолл-стрит джорнел”. Мне нравится сидеть с ней закинув ногу на ногу, разбираться по старой памяти в таблицах акций и на самом деле что-то понимать. Непривычно, что вокруг скапливается уже так много русских...

В иллюминаторе мелькают и скрываются очертания Нью-Йорка. Год назад, впервые завидя их с высоты в июльском золотистом мареве, я чувствовал себя Колумбом.

Почему-то русское написание слова “Нью-Йорк” очень напоминает его силуэт. “Н” и “Й” — это небоскребы, черточка между ними — мосты над проливами. В английском слове New York ведь нет черточки. И вместо башенок у него какая-то рюмка. То же самое со словом “Москва”. Прямо видишь Кремлевскую стену и бублики. Но это, конечно, совпадение.

Учителя

Один из курсов у меня назывался “Проблемы морали в русской литературе”. Изучали Достоевского, Толстого и Солженицына. По первым двум писателям был промежуточный экзамен. А к конечному экзамену, 17 мая, я придумал такой вопрос: “В „Раковом корпусе” Солженицын описывает людей, стоящих перед лицом смертельной болезни. Каковы различия в их отношении к болезни и лечению; какие моральные сдвиги и изменения во взглядах на жизнь они испытывают? Какому герою вы лично симпатизируете?”

Сюзи Тизман на трех страницах прилежно разобрала персонажей, а под конец вдруг пишет: “У меня у самой смертельная болезнь. Но хотя я и страдаю, я нахожусь в привычной обстановке, с друзьями и людьми, которых люблю. Я не оторвана от них. Я по-прежнему продвигаюсь к чему-то в жизни. Я получаю хорошее образование и в целом счастлива”.

Хотел сначала у подружки ее спросить, что с ней такое, да передумал. Неудобно. Тихая такая девочка, симпатичная, латиноамериканского какого-то происхождения. И чему я ее мог научить?

Май 1998.





Журнальный вариант.

Туробов Алексей Львович родился в 1957 году в Москве. Окончил юридический факультет МГУ и аспирантуру Института философии Российской академии наук, кандидат философских наук. Провел год в США как преподаватель университета. Совмещает практическую работу в области государственного права с занятиями литературой. В “Новом мире” (2000, № 3) в соавторстве с Е. Князевой опубликовал статью “Единая наука о единой природе”.

0

7


ЛЕСТВИЦА

ИЛИ

СКРИЖАЛИ ДУХОВНЫЕ

преподобного отца нашего

ИОАННА

игумена Синайской горы

СЛОВО 1.

Об отречении от жития мирского.
     1. Из всех созданных благим и преблагим и всеблагим Богом нашим и Царем, (ибо слово к рабам Божиим прилично и начать от Бога), разумных и достоинством самовластия почтенных существ, одни суть други Его, другие истинные рабы, иные рабы непотребные, иные совсем чужды Его, а другие, наконец, хотя и немощны, однако противятся Ему. И други Его, о священный отче, как мы скудоумные полагаем, суть собственно умные и бестелесные существа, Его окружающие; истинные рабы Его - все те, которые неленостно и неослабно исполняют волю Его, и непотребные - те, которые, хотя и удостоились крещения, но обетов, данных при оном, не сохранили как должно. Под именем чуждых Бога и врагов Его следует разуметь неверных, или зловерных (еретиков); а противники Богу суть те, кои не только повеления Господня сами не приняли и отвергли, но и сильно вооружаются против исполняющих оное.
     2. Каждое из сказанных состояний требует особенного и приличного слова; но для нас, невежд, в настоящем случае неполезно излагать это пространно. Итак поспешим теперь исполнить повеление истинных рабов Божиих, которые благочестиво нас понудили и верою своею убедили; в несомненном [1] послушании прострем недостойную нашу руку и, принявши трость слова от их же разума, омочим в темновидное, но светящееся смиренномудрие; и на гладких и чистых сердцах их, как на некоторой бумаге, или лучше сказать, на духовных скрижалях, станем живописать Божественные слова, или вернее, Божественные семена, и начнем так:
     3. Всех одаренных свободною волею Бог есть и жизнь, и спасение всех, верных и неверных, праведных и неправедных, благочестивых и нечестивых, бесстрастных и страстных, монахов и мирских, мудрых и простых, здравых и немощных, юных и престарелых; так как все без изъятия пользуются излиянием света, сиянием солнца и переменами воздуха; несть бо лицеприятия у Бога (Рим. 2, 11).
     4. Нечестивый есть разумное и смертное создание, произвольно удаляющееся от жизни оной (Бога), и о Творце своем присносущем помышлящее, как о несуществующем. Законопреступник есть тот, кто закон Божий содержит по своему злоумию и думает веру в Бога совместить с ересию противною. Христианин есть тот, кто, сколько возможно человеку, подражает Христу словами, делами и помышлениями, право и непорочно веруя во Святую Троицу. Боголюбец есть тот, кто пользуется всем естественным и безгрешным и, по силе своей, старается делать добро. Воздержник тот, кто посреди искушений, сетей и молвы, всею силою ревнует подражать нравам свободного от всего такого. Монах есть тот, кто, будучи облечен в вещественное и бренное тело, подражает жизни и состоянию бесплотных. Монах есть тот, кто держится одних только Божиих словес и заповедей во всяком времени и месте, и деле. Монах есть всегдашнее понуждение естества и неослабное хранение чувств. Монах есть тот, у кого тело очищенное, чистые уста и ум просвещенный. Монах есть тот, кто скорбя и болезнуя душею, всегда памятует и размышляет о смерти, и во сне и во бдении. Отречение от мира есть произвольная ненависть к веществу, похваляемому мирскими, и отвержение естества, для получения тех благ, которые превыше естества.
     5. Все, усердно оставившие житейское, без сомнения, сделали это, или ради будущего царствия, или по множеству грехов своих, или из любви к Богу. Если же они не имели ни одного из сих намерений, то удаление их из мира было безрассудное. Впрочем, добрый наш Подвигоположник ожидает, каков будет конец их течения.
     6. Исшедший из мира для того, чтобы избавиться от бремени грехов своих, да подражает тем, которые сидят над гробами вне города, и да не престает изливать теплые и горячие слезы, и да не прерывает безгласных рыданий сердца, до тех пор, пока и он не увидит Иисуса, пришедшего и отвалившего от сердца камень ожесточения, и ум наш, как Лазаря, от уз греховных разрешившего, и повелевшего слугам Своим, ангелам: разрешите его от страстей и оставити его ити (Иоан. 11, 44), к блаженному бесстрастию. Если же не так, то (от удаления из мира) не будет ему никакой пользы.
     7. Когда хотим выйти из Египта и бежать от Фараона, то и мы имеем необходимую нужду в некоем Моисее, т.е. ходатае к Богу и по Боге, который, стоя посреди деяния и видения, воздевал бы за нас руки к Богу, чтобы наставляемые им перешли море грехов и победили Амалика страстей. Итак, прельстились те, которые, возложив упование на самих себя [2], сочли, что не имеют нужды ни в каком путеводителе; ибо исшедшие из Египта имели наставником Моисея, а избежавшие из Содома - ангела. И одни из них т.е. исшедшие из Египта, подобны тем, которые с помощию врачей исцеляют душевные страсти, а другие подобны желающим совлечься нечистоты окаянного тела; потому они и требуют помощника - Ангела, т.е. равноангельного мужа; ибо по гнилости ран потребен для нас и врач весьма искусный.
     8. Покусившимся с телом взойти на небо, поистинне потребны крайнее понуждение и непрестанные скорби, особенно в самом начале отречения, доколе сластолюбивый наш нрав и бесчувственное сердце истинным плачем не претворятся в боголюбие и чистоту. Ибо труд, поистине труд и большая сокровенная горесть неизбежны в сем подвиге, особенно для нерадивых, доколе ум наш, сей яростный и сластолюбивый пес, через

-стр1-

простоту, глубокое безгневие и прилежание, не сделается целомудренным и люборассмотрительным. Впрочем, будем благодушны, страстные и изнемогающие; немощь нашу и душевное бессилие несомненною верою, как десною рукою, представляя и исповедуя Христу, непременно получим помощь Его, даже сверх нашего достоинства, если только всегда будем низводить себя в глубину смиренномудрия.
     9. Всем приступающим к сему доброму подвигу, жестокому и тесному, но и легкому, должно знать, что они пришли ввергнуться в огонь, если только хотят, чтобы в них вселился невещественный огонь. Посему каждый да искушает себя, и потом уже от хлеба жития иноческого, который с горьким зелием, да яст, и от чаши сей, которая со слезами, да пиет: да не в суд себе воинствует. Если не всякий, кто крестился, спасется, то... умолчу о последующем.
     10. Приходящие к сему подвигу должны всего отречься, все презирать, всему посмеяться, все отвергнуть, чтобы положить им твердое основание. Благое же основание, трехсоставное или трехстолпное, составляют незлобие, пост и целомудрие. Все младенцы во Христе да начинают с этих добродетелей, принимая в пример чувственных младенцев, у которых никогда ничего нет злобного, ничего льстивого; нет у них ни алчности неутолимой, ни ненасытного чрева, ни телесного разжения; оно появляется уже впоследствии, с возрастом и может быть по умножении пищи.
     11. Поистине достойно ненависти и бедственно, когда борющийся, при самом вступлении в борьбу, ослабевает, показывая этим верный признак близкого своего побеждения. От твердого начала, без сомнения будет нам польза, если бы мы впоследствии и ослабели; ибо душа, бывшая прежде мужественною и ослабевши, воспоминанием прежней ревности, как острым орудием, бывает возбуждаема, посему многократно некоторые воздвигали себя таким образом (от расслабления).
     12. Когда душа, предательствуя сама себя, погубит блаженную и вожделенную теплоту, тогда пусть исследует прилежно, по какой причине она ее лишилась: и на эту причину да обратит весь труд свой и все прилежание; ибо прежнюю теплоту нельзя иначе возвратить, как теми же дверьми, которыми она вышла.
     13. Отрекшийся от мира из страха подобен фимиаму, который сперва благоухает, а после оканчивается дымом. Оставивший мир ради воздаяния подобен мельничному жернову, который всегда одинаково движется; а исшедший из мира по любви к Богу в самом начале приобретает огонь, который, быв ввержен в вещество, вскоре возжет сильный пожар.
     14. Некоторые кладут в строение кирпич поверх камня; другие утвердили столбы на земле; а иные, пройдя небольшую часть пути и разогрев жилы и члены потом шли быстрее. Разумеющий да разумеет, что значит это гадательное слово [3].
     15. Как позванные Богом и Царем усердно устремимся в путь, дабы нам, маловременным на земле, в день смерти не явиться бесплодными и не погибнуть от голода. Богоугодим Господу, как воины угождают Царю; ибо вступивши в это звание, мы подлежим строгому ответу о служении. Убоимся Господа хотя так, как боимся зверей; ибо я видел людей, шедших красть, которые Бога не убоялись, а услышав там лай собак, тотчас возвратились назад, и чего не сделал страх Божий, то успел сделать страх зверей. Возлюбим Господа хотя так, как любим и почитаем друзей: ибо я много раз видел людей, прогневавших Бога и нисколько о том не заботившихся, но те же самые, какою-нибудь малостию огорчив своих друзей, употребляли все искусство, выдумывали всякие способы, всячески изъявляли им свою скорбь и свое раскаяние, и лично, и через иных, друзей и родственников, приносили извинения, и посылали оскорбленным подарки, чтобы только возвратить прежнюю их любовь.
     16. В самом начале отречения без сомнения с трудом, понуждением и горестию исполняем добродетели; но преуспевши, перестаем ощущать в них скорбь, или ощущаем, но мало; а когда плотское мудрование наше будет побеждено и пленено усердием, тогда совершаем их уже со всякою радостию и ревностию, с вожделением и Божественным пламенем.
     17. Сколько похвальны те, которые с самого начала со всею радостию и усердием совершают заповеди: столько достойны жалости те, которые, долго пребывая в иноческом обучении, еще с трудом совершают, хотя и совершают, подвиги добродетелей.
     18. Не будем презирать или осуждать и такие отречения, которые бывают по обстоятельствам; ибо я видел бывших в бегстве, которые нечаянно встретившись с царем, против своего желания пошли в след его, и вшедши с ним в чертог, воссели вместе с ним за трапезу. Видел я, что семя, нечаянно упавшее на землю, принесло изобильный и прекрасный плод; как и противное сему случается. Опять видел я человека, который пришел во врачебницу не за тем, чтобы лечиться, а по некоторой другой потребности, но, привлеченный и удержанный ласковым приемом врача, он освободился от мрака, лежавшего на его очах. Таким образом и невольное в

-стр2-

некоторых было тверже и надежнее, чем произвольное в других.
     19. Никто не должен, выставляя тяжесть и множество грехов своих, называть себя недостойным монашеского обета, и ради своего сладострастия мнимо унижать себя, вымышляя извинения в грехах своих (Пс. 140, 4): ибо где много гнилости, там нужно и сильное врачевание, которое очистило бы скверну; а здоровые не поступают в больницу.
     20. Если бы земной царь позвал нас и пожелал бы нас поставить в служение пред лицем своим; мы не стали бы медлить, не извинялись бы, но оставив все, усердно поспешили бы к нему. Будем же внимать себе, чтобы когда Царь царствующих и Господь господствующих и Бог богов зовет нас к небесному сему чину, не отказаться по лености и малодушию, и на великом суде Его не явиться безответными. Может ходить и тот, кто связан узами житейских дел и попечений, но неудобно; ибо часто и те ходят, у которых железные оковы на ногах: но они много претыкаются, и получают от этого язвы. Человек неженатый, а только делами связанный в мире, подобен имеющему оковы на одних руках; а потому, когда он ни пожелает, может невозбранно прибегнуть к монашескому житию; женатый же подобен имеющему оковы и на руках и на ногах.
     21. Некоторые люди, нерадиво живущие в мире, спросили меня, говоря: «Как мы, живя с женами и оплетаясь мирскими попечениями, можем подражать житию монашескому?» Я отвечал им: «Все доброе, что только можете делать, делайте; никого не укоряйте, не окрадывайте, никому не лгите, ни перед кем не возноситесь, ни к кому не имейте ненависти, не оставляйте церковных собраний, к нуждающимся будьте милосерды, никого не соблазняйте, не касайтесь чужой части [4], будьте довольны оброки жен ваших. Если так будете поступать, то не далеко будете от царствия небесного».
     22. С радостию и страхом приступим к доброму сему подвигу; не будем бояться врагов наших, ибо они взирают на лице нашей души, хотя сами и невидимы; и когда заметят, что оно изменилось от боязни, тогда сии коварные яростнее вооружаются против нас, зная, что мы устрашились. Итак вооружимся против них благодушно, ибо с мужественным борцом никто бороться не смеет.
     23. Господь, по особенному промыслу Своему облегчил брань для новоначальных, чтобы они при самом начале не возвратились тотчас же в мир. Итак радуйтесь всегда о Господе, все рабы Божии, видя в этом первый знак любви Господней к вам, и что Он Сам вас призвал. Впрочем знаем, что Бог часто и другим образом поступает; т.е. когда Он видит мужественные души, то с самого начала попускает на них брани, желая из скоро увенчать. Но от живущих в мире Господь утаил неудобство, или лучше сказать удобство сего поприща; ибо если бы они это знали, то никто не отрекался бы от мира.
     24. Усердно приноси Христу труды юности твоей и возрадуешься о богатстве бесстрастия в старости: ибо собираемое в юности питает и утешает изнемогших в старости. Юные! Потрудимся ревностно, потечем трезвенно; ибо смерть неизвестна. Мы имеем врагов лукавых и злых, коварных, пронырливых, державших огонь в руках и желающих сжечь храм Божий тем самым пламенем, который в нем [5], врагов сильных и никогда не спящих, невещественных и невидимых. Итак никто из юных не должен слушать враждебных бесов, когда они внушают ему, говоря: «Не изнуряй своего тела, чтобы не впасть в болезнь и немощи». Ибо едва ли найдется кто-нибудь, особенно в настоящем роде, решившийся умертвить свое тело, хотя иной и лишает себя многих и сладких яств; намерение же бесов в этом случае состоит в том, чтобы и самое вступление наше в подвиг сделать слабым и нерадивым, а потом и конец сообразным началу.
     25. Желающие истинно работать Христу прежде всего да приложат старание, чтобы при помощи духовных отцев и собственным рассуждением, избрать себе приличные места и образы жизни, пути и обучения: ибо не для всех полезно общежитие, по причине сластолюбия. И не все способны к безмолвию, по причине гнева [6]; но каждому должно рассматривать, какой путь соответствует его качествам.
     26. Все житие монашеское содержится в трех главных устроениях и образах подвига: или в подвижническом уединении и отшельничестве; или в том, чтобы безмолвствовать с одним и, много, с двумя; или, наконец, в том, чтобы терпеливо пребывать в общежитии. Не уклонися, говорит Екклесиаст, ни на десно, ниже на шуе (Притч. 4, 27), но путем царским иди. Средний из этих образов жизни многим приличен; - ибо тот же Екклесиаст говорит: горе единому, ибо если он падет в уныние (Еккл. 4, 10), или в сонливость, или в леность, или в отчаяние, то нет человека воздвигнути его. А идежде еста два или трие собрани во имя Мое, ту есть посреде их, сказал Господь (Матф. 18, 20).
     27. Итак, кто есть инок верный и мудрый? Кто горячность свою сохранил неугасимою, и даже до конца жизни своей не переставал всякий день прилагать огонь к огню, горячность к горячности, усердие к усердию, и желание к желанию.

Первая степень. Вступивший в нее не обращайся вспять.


-стр1-

[1] В непрекословном.

[2] У Паисия Величковского: «самех себе предательствующии».

[3] По изъяснению преподобного Иоанна Раифского и Илии Критского, святой Иоанн Лествичник говорит здесь об отрекающихся от мира. Возводящие на камне кирпичное здание означают тех, которые, отрекшись от мира, вступают в общежитие и полагают начало с великих внешних добродетелей, но без повиновения духовному отцу и отсечения пред ним своей воли; и потому, не искусившись в смиренных подвигах послушания и не имея помощи от наставника, который бы обучал их бороться со страстями и соразмерно наставлял на добрые дела, понемногу охладевают в усердии и, ослабевая, предаются некоторому нерадению, изменяя хорошо начатое строение на более униженное и слабейшее. Утверждающие столбы на земле суть те, которые, отрекшись от мира, тотчас удаляются на безмолвное житие, не положив в общежитии основания для отшельничества чрез подвиги послушания, смирения и умерщвления страстей; и потому скоро падают и неудобно восстают. Те же, которые, пройдя часть пути и разогрев члены, шли потом быстрее, означают вступивших на поприще иночества, кои поручают себя руководству доброго наставника, идут чуждым гордости путем отсечения своей воли и, положив начало трудами послушания и смирения и искусившись в бранях, укрепляются, возгораются теплотою благоговения, и благодатию Божиею становятся неутомимы и непобедимы и без преткновения свято совершают свое течение до конца. (См. в Migne J.-P. Patrologiae cursus completus. Series graeca. T. 88 [Далее PG 88]. Толкование на «Лествицу» Илии Критского, Иоанна Раифского и других, с. 649. Также см. новогреческий перевод «Лествицы», с толкованиями иеромонаха Афанасия Критянина. Венеция, 1693, с. 8).

[4] В стар. Переводе: Не прикасайтесь к чужому ложу.

[5] Т.е. пламенем собственных его страстей.

[6] «Один монах, - пишет Руфин, - часто ощущая в себе движение гнева в монастыре, решился идти в пустыню, чтобы, когда не с кем ему будет поспорить, сия страсть оставила его в покое. Но, когда он удалился в пещеру, случилось, что кружка, которую он наполнял водою и ставил на землю, три раза сряду опрокидывалась и разливалась. Это его раздражило; он разбил кружку; и, пришедши в себя, сказал: «Бес гнева обманул меня; вот я один, а сия страсть не перестает побеждать меня. Когда же для того, чтобы сделаться победителем ее, потребно везде вести войну против нее и терпеть, а прежде всего необходима помощь Божией благодати, то ныне же возвращаюсь в монастырь!»"



СЛОВО 2.



О беспристрастии, то есть, отложении попечений и печали о мире.
     1. Кто истинно возлюбил Господа, кто истинно желает и ищет будущего царствия, кто имеет истинную скорбь о грехах своих, кто поистине стяжал память о вечном мучении и страшном суде, кто истинно страшится своего исхода из сей жизни, тот не возлюбит уже ничего временного, уже не позаботится и не попечется ни об имениях и приобретениях; ни о родителях, ни о славе мира сего, ни о друзьях, ни о братьях, словом ни о чем земном, но отложив все мирское и всякое о нем попечение, еще же и прежде всего, возненавидев самую плоть свою, наг, и без попечений и лености последует Христу, непрестанно взирая на небо и оттуда ожидая себе помощи, по слову святого, сказавшего: прилепе душа моя по Тебе (Пс. 62, 9); и по изречению иного приснопамятного: аз же не утрудихся, последуяй тебе, и дне, или покоя человека не пожелах, Господи (Иер. 17, 16).
     2. Великий стыд нам, оставившим все вышеозначенное, после призвания, которым Господь, а не человек, нас позвал, заботиться о чем-нибудь таком, что не может принести нам пользы во время великой нашей нужды, то есть во время исхода души. Сие то значит, как Господь сказал, обратиться вспять, и не быть управлену в царствие небесное. Господь наш, зная удобопоползновенность нашу в новоначалии, и что мы, живя и обращаясь с мирскими, легко можем опять возвратиться в мир, сказавшему: повели мне пойти погребсти отца моего, говорит: остави мертвыя погребсти своя мертвецы (Луки, 9, 59. 60).
     3. Бесы, по отречении нашем от мира, внушают нам ублажать милостивых и сострадательных из мирян, а себя окаявать, как лишивших себя таковых добродетелей. Намерение же сих врагов наших то, чтобы чрез ложное смирение или в мир возвратить нас, или, если останемся в монашестве, низринуть нас в отчаяние. Иное дело, по высокомерию своему уничтожать живущих в мире; а иное в удалении от них, осуждать их, с тем, чтобы избежать отчаяния и стяжать надежду спасения.
     4. Итак, услышим, что Господь сказал юноше оному, по-видимому исполнившему все заповеди: единаго ти недостает, продать имение и раздать нищим (Лук. 18, 22), и самого себя сделать нищим, приемлющим милостыню от других.
     5. Все желающие с пламенным усердием проходить подвиг (иночества), рассмотрим внимательно, как Господь всех пребывающих в мире и живых назвал мертвыми, сказав некоему: оставь мертвым, то есть мирянам, умершим в суете мирской, погребать мертвых телом (Лук. 9, 60). Богатство нисколько не препятствовало оному юноше приступить ко крещению. Посему напрасно некоторые думают, что Господь ради крещения повелевал ему продать богатство. Этого свидетельства Христова да будет довольно для совершенного уверения нас в величайшей славе монашеского звания.
     6. Должно исследовать, почему живущие в мире, и пребывающие в бдениях, в постах и злострадании, когда, по удалении из мира, приступают к монашескому житию, как к месту испытания и подвижническому поприщу, не проходят уже прежнего своего подвига, ложного и притворного. Видел я весьма многие и различные растения добродетелей, насаждаемые мирскими людьми, и как бы от подземного стока нечистоты напояемые тщеславием, окапываемые самохвальством и утучняемые навозом похвал; но они скоро засохли, когда были пересажены на землю пустую, недоступную для мирских людей, и не имеющую смрадной влаги тщеславия, ибо любящие влагу растения не могут приносить плода в сухих и безводных местах.
     7. Если кто возненавидел мир, тот избежал печали. Если же кто имеет пристрастие к чему-либо видимому, то еще не избавился от нее; ибо как не опечалиться, лишившись любимой вещи? Хотя во всем нужно нам иметь великое трезвение, но прежде прочего должно в этом отношении наиболее быть разумно внимательными. Я видал многих в мире, которые чрез попечения, заботы, занятия и бдения телесные избегали неистовства своего тела; но вступивши в монашество и обеспеченные здесь по всему, жалким образом осквернялись от плотского движения [1].
     8. Будем внимать себе, чтобы, думая идти узким и тесным путем, в самом деле не блуждать по пространному и широкому. Узкий путь будет тебе показан утеснением чрева, всенощным стоянием, умеренным питием воды, скудостью хлеба, чистительным питием бесчестия, принятием укоризн, осмеяний, ругательств, отсечением своей воли, терпением оскорблений, безропотным перенесением презрения и тяготы досаждений, когда будешь обижен - терпеть мужественно; когда на тебя клевещут - не негодовать; когда уничижают - не гневаться; когда осуждают - смиряться. - Блаженны ходящие стезями показанного здесь пути, яко тех есть царство небесное (Матф. 5, 3-12).
     9. Никто увенчанным не войдет в небесный чертог, если не совершит первого, второго и третьего отречения. Первое есть отречение от всех вещей, и человеков, и родителей; второе есть отречение своей воли; а третие - отвержение тщеславия, которое следует за послушанием. Изыдите от среды их, и отлучитеся, и нечистоте мира не прикасайтеся, глаголет Господь (2 Кор. 6, 17). Ибо кто из мирян сотворил когда-нибудь чудеса? Кто
воскресил мертвых? Кто изгнал бесов? Никто. Все это - победные почести иноков и мир не может вместить оных; если же бы мог, то к чему было бы монашество и удаление из мира?
     10. Когда бесы по отречении нашем начнут распалять наше сердце воспоминанием об родителях и сродниках наших, тогда вооружимся против них молитвою, и воспламеним себя памятию о вечном огне, чтобы воспоминанием об оном угасить безвременный огонь нашего сердца.
     11. Если кто думает, что не имеет пристрастия к какой-нибудь вещи, а лишившись ее, печалится сердцем, то вполне прельщает самого себя.
     12. Юные, расположенные к плотской любви и чревоугождению, если захотят вступить в монашество, должны обучать себя в нем со всяким трезвением и вниманием, и понуждать себя удаляться от всякого наслаждения и лукавства, чтобы последнее не было для них горше первого. Сие пристанище бывает причиною и спасения, и бед: это знают преплывающие сие мысленное море. Но жалкое зрелище, когда спасшиеся в пучине претерпевают потопление в самом пристанище.

Степень вторая. Текущий да бежит, подражая Лоту, а не жене его.

[1] Потому что не имели приличного труда и должного охранения.

0

8

СЛОВО 3.


О странничестве, то есть, уклонении от мира.
     1. Странничество есть невозвратное оставление всего, что в отечестве сопротивляется нам в стремлении к благочестию. Странничество есть не дерзновенный нрав, неведомая премудрость, необъявляемое знание, утаеваемая жизнь, невидимое намерение, необнаруживаемый помысл, хотение уничтожения, желание тесноты, путь к Божественному вожделению, обилие любви, отречение от тщеславия, молчания глубины.
     2. В начале обыкновенно, как бы огнем божественным, сильно и продолжительно беспокоит любителей Господних помысл об удалении от своих, желанием худости и тесноты побуждающий к оному любителей такового добра. Но сколь велик и достохвален сей подвиг, столь великого и рассуждения требует; ибо не всякое странничество, предпринимаемое в крайней степени, есть добро [1].
     3. Если всякий пророк без чести в своем отечестве, как сказал Господь; то должно остерегаться, чтобы уклонение от мира не было нам поводом к тщеславию. Ибо странничество есть отлучение от всего, с тем намерением, чтобы сделать мысль свою неразлучною с Богом. Странник есть любитель и делатель непрестанного плача. Странник есть тот, кто избегает всякой привязанности, как к родным, так и к чужим.
     4. Поспешая к жизни уединенной, или странничеству, не дожидайся миролюбивых душ, ибо тать приходит нечаянно. Многие, покусившись спасать вместе с собою нерадивых и ленивых, и сами вместе с ними погибли, когда огонь ревности их угас со временем. Ощутивши пламень, беги; ибо не знаешь, когда он угаснет, и оставит тебя во тьме. О спасении других не все подлежим ответу; ибо божественный Апостол говорит: темже убо кийждо нас, братие, о себе слово даст Богу. И опять: научая иного, себе ли не учиши? (Рим. 2, 21). Как бы сказал: все ли должны мы пещись о других, не знаю; о самих же себе всячески должны мы заботиться.
     5. Странничествуя, остерегайся праздноскитающегося и сластолюбивого беса; ибо странничество дает уму повод искушать нас.
     6. Хорошо беспристрастие, а матерь его есть уклонение от мира. Устранившийся всего ради Господа не должен уже иметь никакой связи с миром. Дабы не оказалось, что он скитается для удовлетворения своим страстям.
     7. Устранившись мира, не прикасайся к нему более: ибо страсти удобно опять возвращаются.
     8. Ева невольно изгоняется из рая, монах же добровольно выходит из своего отечества; ибо та снова пожелала бы вкусить от древа преслушания, а сей непременно подвергся бы беде от сродников по плоти.
     9. Тех мест, которые подают тебе случай к падению, убегай как бича; ибо когда мы не видим запрещенного плода, то не так сильно его и желаем.
     10. Да не скроется от тебя и следующая хитрость и лесть невидимых врагов: они советуют нам не отлучаться от мирских, внушая, что мы получим великую награду, если видя женский пол, будем себя удерживать. Но не должно им в этом покоряться, а делать противное их внушению.
     11. Когда мы, на год или на несколько лет удалившись от своих родных, приобретем малое некоторое благоговение, или умиление, или воздержание, тогда суетные помыслы, приступивши, побуждают нас опять идти в отечество для назидания, говорят, и примера и пользы многих, видевших некогда наши беззаконные дела; а если, мы еще богаты даром слова, и имеем сколько-нибудь духовного разума, тогда уже как спасителям душ и учителям, советуют они нам возвратиться в мир, с тем, чтобы мы благополучно собранное в пристанище бедственно расточили в пучине. Постараемся подражать Лоту, а не жене его; ибо душа, обратившись туда, откуда вышла, уподобится соли, потерявшей силу, и сделается неподвижною. Беги из Египта невозвратно; ибо сердца, обратившиеся к нему, не увидели Иерусалима, т.е. земли бесстрастия. Хотя тем, которые в начале, ради младенчественности духовной, оставили своих и успели совершенно очиститься, и можно с пользою возвратиться к ним, в том намерении, чтобы, как сами спаслись, так спасти и некоторых из ближних; впрочем Моисей Боговидец и Самим Богом посланный на спасение единоплеменного рода, претерпел многие беды в Египте, т.е. помрачения в мире.
     12. Лучше оскорбить родителей, нежели Господа, потому что Сей и создал, и спас нас; а те часто погубляли своих возлюбленных, и подвергали их вечной муке.
     13. Странник тот, кто везде с разумом пребывает, иноязычный среди иноязычного народа. Мы удаляемся от близких наших, или от мест, не по ненависти к ним (да не будет сего), но избегая вреда, который можем от них получить. Как во всех благих делах, так и в сем, учителем нашим есть Сам Христос; ибо видим, что и он многократно оставлял родителей по плоти, и когда некоторые сказали; мати Твоя и братия Твоя ищут Тебе (Марк. 3, 32), благий наш Господь и учитель тотчас показал бесстрастную ненависть к ним, сказавши: мати Моя и братия Моя суть творящие волю Отца Моего, Иже есть на небесех (Матф. 12, 49).

-стр21-

14. Да будет отцем твоим тот, кто может и хочет потрудиться с тобою для свержения бремени твоих грехов; а материю - умиление, которое может омыть тебя от скверны; братом - сотрудник и соревнитель в стремлении к горнему; сожительницу неразлучную стяжи память смерти; любезными чадами твоими да будут сердечные воздыхания; рабом да будет тебе тело твое, а друзей приобретай в небесных силах, которые во время исхода души могут быть полезными для тебя, если будут твоими друзьями. Сей есть род (т.е. сродство) ищущих Господа (Пс. 23, 5).
     15. Любовь Божия угашает любовь к родителям; а кто говорит, что он имеет ту и другую, обманывает сам себя, ибо сказано: никто же может двемя господинома работати (Матф. 6, 24), и проч. Не приидох, говорит Господь, мир воврещи на землю (Матф. 10, 34), т.е. мир между родителями и их сынами и братьями, желающими Мне работать, но брань и меч, чтобы боголюбивых отлучить от миролюбивых, вещественных от невещественных, (плотских от духовных), славолюбивых от смиренномудных; ибо Господь веселится о разделении и разлучении, бывающем из любви к Нему.
     16. Берегись, берегись, чтобы за пристрастие к возлюбленным тобою родственникам все у тебя не явилось как бы объятым водами, и чтобы ты не погиб в потопе миролюбия. Не склоняйся на слезы родителей и друзей; в противном случае будешь вечно плакать. Когда родственники окружат тебя, как пчелы, или лучше сказать, как осы, оплакивая тебя: тогда немедленно обрати душевные очи твои на смерть и на дела (твои [2]), чтобы тебе можно было отразить одну скорбь другою. Сии наши, или лучше не наши, лукаво обещаются сделать для нас все, что мы любим; намерение же их то, чтобы воспрепятствовать доброму нашему стремлению, а потом уже привлечь нас к своей цели.
     17. Удаляясь от мира, мы должны избирать для жительства места, лишенные случаев к утешению и тщеславию и смиренные; если же не так, то мы действуем по страсти.
     18. Утаевай благородство свое и не величайся своею знатностью, чтобы не оказался ты один на словах, а другой на деле.
     19. Никто в такой мере не предавал себя странничеству, как тот Великий, который услышал: изыди от земли твоея, и от рода твоего, и от дому отца твоего (Бытия, 12, 1), и притом был призываем в иноплеменную и варварскую землю.
     20. Иногда Господь много прославляет того, кто сделается странником по примеру сего Великого; но хотя сия слава и от Бога дается, однако ее хорошо отвращать щитом смирения.
     21. Когда бесы, или и люди будут хвалить нас за странничество, как за великий подвиг, тогда помыслим о Том, Который ради нас снисшел на землю в виде странника и найдем, что мы воздать за сие во веки веков не можем.
     22. Пристрастие к кому-нибудь их родственников, или из посторонних, весьма вредно; оно может мало-помалу привлечь нас к миру и совершенно погасить огонь нашего умиления. Как невозможно одним глазом смотреть на небо, а другим на землю: так невозможно не подвергнуться душевным бедствиям тому, кто мыслями и телом не устранился совершенно от всех своих родственников и не-родственников.
     23. Добрый и благоустроенный нрав приобретается многим трудом и подвигом, но можно в одно мгновение потерять то, что было приобретено и многим подвигом. Тлят бо обычаи благи беседы злыя (1 Кор. 15, 33), мирские и непристойные. Кто по отречении от мира обращается с мирскими людьми, или близ них пребывает, тот, без сомнения, или впадает в их дела и сети, или осквернит сердце помышлением о них; или хотя не оскверняясь, но осуждая оскверняющихся, и сам с ними осквернится.

О СНОВИДЕНИЯХ, БЫВАЮЩИХ НОВОНАЧАЛЬНЫМ.
     24. Нельзя скрыть того, что понятие ума нашего весьма несовершенно и всячески исполнено неведения; потому что гортань различает снеди, слух распознает мысли; при взгляде на солнце оказывается немощь очей; а неразумие души обнаруживают слова. Но закон любви понуждает и на то простираться, что выше силы. Итак я думаю, (впрочем не утверждаю), что после слова о странничестве и даже в самом этом слове, должно сказать несколько о сновидениях, чтобы нам знать и о сем коварстве злохитрых наших врагов.
     25. Сновидение есть движение ума при недвижности тела. Мечтание есть обман очей в усыплении мысли. Мечтание есть исступление ума при бодрствовании тела. Мечтание есть видение того, чего нет.
     26. Причина, по которой мы после предшествовавшего слова решились говорить о сновидениях, очевидна. Когда мы, ради Господа, оставив свои домы и родственников, предаем себя отшельнической жизни из любви к Богу: тогда бесы стараются возмущать нас сновидениями, представляя нам сродников наших или сетующих, или за нас в заключении держимых и другие напасти терпящих. Посему кто верит снам, тот подобен человеку, который бежит за своею тенью и старается схватить ее.
     

-стр22-

27. Бесы тщеславия - пророки в снах; будучи пронырливы, они заключают о будущем из обстоятельств и возвещают нам оное, чтобы мы, по исполнении сих видений, удивились и, как будто уже близкие к дарованию прозрения, вознеслись мыслию. Кто верит бесу, для тех он часто бывает пророком; а кто презирает его, пред теми всегда оказывается лжецом. Как дух, он видит случающееся в воздушном пространстве и, заметив например, что кто-нибудь умирает, он предсказывает это легковерным чрез сновидение. Бесы о будущем ничего не знают по предведению; но известно, что и врачи могут нам предсказывать смерть.
     28. Бесы многократно преобразуются в ангелов света и в образ мучеников и представляют нам в сновидении, будто мы к ним приходим; а когда пробуждаемся, то исполняют нас радостию и возношением. Сие да будет тебе знаком прелести; ибо ангелы показывают нам муки, страшный суд и разлучения, а пробудившихся исполняют страха и сетования. Если станем покоряться бесам в сновидениях, то и во время бодрствования они будут ругаться над нами. Кто верит снам, тот вовсе не искусен; а кто не имеет к ним никакой веры, тот любомудр. Итак, верь только тем сновидениям, которые возвещают тебе муку и суд; а если приводят тебя в отчаяние, то и они от бесов.

Сия третья степень, равночисленная святой Троице. Вступивший на нее да не озирается ни на десно ни на лево (Втор. 5, 32).

[1] Или потому, что предпринимается самонадеянно и дерзновенно, или выше сил и возможности.

[2] В греч. ( ). У Паисия Велич. Деяния. В Новгор. Пер. Афанасия Крит.: на суд Божий.

0

9

СЛОВО 11.



О многоглаголании и молчании.
     1. В предшествовавшем слове мы сказали кратко о том, сколь бедственно и вредно судить ближних, вернее же самим судимыми быть и страдать от собственного языка; что случается и с мнимо духовными мужами. Ныне же порядок требует, чтобы мы показали причину сего порока и дверь, которою он входит в нас, или вернее, которою он из нас выходит.
     2. Многоглаголание есть седалище, на котором тщеславие любит являться и торжественно себя выставлять. Многоглаголание есть признак неразумия, дверь злословия, руководитель к смехотворству, слуга лжи, истребление сердечного умиления, призывание уныния, предтеча сна, расточение внимания [1], истребление сердечного хранения, охлаждение святой теплоты, помрачение молитвы.
     3. Благоразумное молчание есть матерь молитвы, воззвание из мысленного пленения, хранилище божественного огня, страж помыслов, соглядатай врагов, училище плача, друг слез, делатель памяти о смерти, живописатель вечного мучения, любоиспытатель грядущего суда, споспешник спасительной печали, враг дерзости, безмолвия супруг, противник любоучительства, причащение разума, творец видений. Неприметное предуспеяние, сокровенное восхождение.
     4. Познавший свои прегрешения имеет силу и над языком своим; а многоглаголивый еще не познал себя, как должно.
     5. Любитель молчания приближается к Богу, и тайно с Ним беседуя, просвещается от Него.
     6. Молчание Иисусово постыдило Пилата; и безмолвие уст благочестивого мужа упраздняет тщеславие.
     7. Петр Апостол изрек слово, и потом плакася горько, забыв изречение Псалмопевца: рех сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим (Пс. 38, 1); и слово другого мудрого мужа: „лучше пасть в высоты на землю, нежели от языка" (Сирах. 20, 18).
     8. Но не хочу много писать о сем, хотя коварство страстей и побуждает меня к тому. Впрочем скажу, что я узнал некогда от одного человека, который беседовал со мною о молчании уст. «Многоглаголание», - сказал, - «рождается непременно от которой-нибудь из сих причин: или от худой и невоздержной жизни и привычки, (ибо язык, будучи естественным членом сего тела, чему научится, того по навыку и требует); или, что наиболее бывает в подвизающихся, от тщеславия, а иногда и от многоядения. Посему часто бывает, что многие с некоторым насилием и изнеможением укрощая чрево, обуздывают вместе и язык и многословие».
     9. Кто возымел попечение об исходе из сей жизни, тот пресек многословие; и кто приобрел плач души, тот отвращается многоглаголания, как огня.
     10. Возлюбивший безмолвие затворил уста свои; а кто любит выходить из келлии, тот бывает изгоним из нее страстию многоглаголания.
     11. Познавший благоухания огня, сходящего свыше, бегает многолюдных собраний, как пчела - дыма. Ибо как дым изгоняет пчелу, так и сему нетерпимо многолюдство.
     12. Не многие могут удержать воду без плотины; и еще менее таких, которые могут удерживать уста невоздержные.

На одиннадцатой степени одержавший победу одним ударом отсек множество зол.

[1] По греч. У Паисия Величк. Сетования.

0

10

СЛОВО 21.

О малодушной боязливости, или страховании.
     1. Если ты с другими или в общежитии проходишь подвиг добродетелей, то боязливость не очень будет на тебя нападать: если же ты подвизаешься в местах безмолвнейших, то смотри, чтобы не овладела тобою сия дщерь неверия и порождение тщеславия.
     2. Боязливость есть младенчественный нрав в старой тщеславной душе. Боязливость есть уклонение от веры, в ожидании нечаянных бед.
     3. Страх есть предвоображаемая беда; или иначе, страх есть трепетное чувство сердца, тревожимое и сетующее от представления неведомых злоключений. Страх есть лишение твердой надежды.
     4. Гордая душа есть раба страха; уповая на себя, она боится слабого звука тварей, и самых теней.
     5. Плачущие и болезнующие о грехах своих не имеют страхований; а страшливые часто лишаются ума; и по справедливости. Ибо праведно Господь оставляет гордых, чтобы и прочих научить не возноситься.
     6. Все боязливые тщеславны, но не все небоящиеся смиренномудры; ибо случается, что и разбойники, и гробокопатели не боятся.
     7. Не ленись в самую полночь приходить в те места, где ты боишься быть. Если же ты хоть немного уступишь сей младенчественной и смеха достойной страсти, то она состареется с тобою. Но когда ты пойдешь в те места, вооружайся молитвою; пришедши же, распростри руки, и бей супостатов именем Иисусовым; ибо нет сильнейшего оружия, ни на небе, ни на земле. А избавившись от сего недуга, восхваляй Избавившего; ибо когда ты будешь Его благодарить, то и Он во век будет покрывать тебя.
     8. Нельзя в одну минуту насытить чрево; так нельзя и боязливость победить скоро. По мере усиления в нас плача, она от нас отходит; а с уменьшением оного увеличивается в нас.
     9. Устрашишася ми власи и плоти (Иов. 4, 15), говорил Елифаз, возвещая о коварстве сего беса. Иногда душа, а иногда плоть прежде поражается страхом, и потом страсть сию одна другой передают. Если плоть устрашилась, а в душу не вошел сей безвременный страх, то близко избавление от этого недуга. Если же мы, от сокрушения сердца, с преданностию Богу, усердно ожидаем от Него всяких непредвидимых случаев, то мы воистину освободились от боязливости.
     10. Не пустыня и мрачность места укрепляет бесов против нас, но бесплодие нашей души; иногда же это бывает промыслительно к вразумлению нашему.
     11. Кто сделался рабом Господа, тот боится одного своего Владыки; а в ком нет страха Господня, тот часто и тени своей боится.
     12. Когда злой дух приступает невидимо, тогда боится тело; а когда приступает Ангел, тогда радуется душа смиренного. Итак, когда мы по этому действию узнаем пришествие Ангела Божия, то скорее восстанем на молитву: ибо добрый хранитель наш пришел помолиться вместе с нами.

0

11

СЛОВО ОСОБЕННОЕ К ПАСТЫРЮ, НАУЧАЮЩЕЕ, КАКОВ ДОЛЖЕН БЫТЬ НАСТАВНИК СЛОВЕСНЫХ ОВЕЦ.

     В сей земной книге дал я тебе, божественный отче, последнее пред всеми место. Но я уверен, что в небесной и божественной книге ты написан первейшим из всех нас; ибо истинен Тот, Который сказал: последнии мудрованием будут первии достоинством (Матф. 20, 16).

ГЛАВА 1.
     1. Истинный пастырь есть тот, кто может погибших словесных овец взыскать и исправить своим незлобием, тщанием и молитвою.
     2. Кормчий духовный тот, кто получил от Бога и чрез собственные подвиги такую духовную крепость, что не только от треволнения, но и от самой бездны может избавить корабль душевный.
     3. Врач духовный есть тот, кто стяжал и тело и душу свободные от всякого недуга, и уже не требует никакого врачевства от других.
     4. Истинный учитель тот, кто непосредственно принял от Бога книгу духовного разума, начертанную в уме перстом Божиим, т.е. действием осияния, и не требует прочих книг.
     5. Учителям неприлично преподавать наставления, выписанные из сочинений других, так как и живописцам, когда они делают только списки с чужих рисунков.
     6. Наставляя низших, сам учись сначала свыше; и от чувственного научайся духовному, и не забывай того, который сказал: ни от человек, ни человеком проповедую учение. Ибо земное не может исцелить земных.
     7. Добрый кормчий спасает корабль; и добрый пастырь оживотворит и исцелит недужных овец.
     8. Насколько овцы сии, преуспевая безостановочно, последуют своему пастырю, настолько и он должен отдать за них ответ Домовладыке.
     9. Да мещет пастырь, как камнем, грозным словом на тех овец, которые по лености или по чревоугодию отстают от стада; ибо и это признак доброго пастыря.
     10. Когда овцы сии, от зноя, т.е. от телесного распаления, станут дремать душою, тогда пастырь, взирая на небо, должен еще усерднее бодрствовать над ними; ибо многие из них во время такого зноя делаются добычею волков. Впрочем, если и сии духовные овцы, по примеру бессловесных овец, во время зноя низко к земле преклоняют главу души своей, то имеем ободряющее нас свидетельство: сердца сокрушенна и смиренна Бог не уничижит (Пс. 50, 19).
     11. Когда тьма и ночь страстей постигла паству, тогда определяй пса твоего, т.е. ум, на неотступную стражу к Богу; ибо ничего тут не будет несообразного считать ум губителем мысленных зверей.

ГЛАВА 2.

     1. Благой Господь наш даровал естеству нашему и то свойство, что больной, видя врача, веселится, хотя, может быть, и никакой пользы от него не получит. Свяжи и ты, о досточудный муж, пластыри, порошки, глазные примочки, пития, губки, и при сем небрезгливость, орудия для кровопускания и прижигания, мази, усыпительные зелия, ножи, перевязки. Если мы не имеем сих припасов, то как покажем врачебное искусство? Никак не можем; а между тем мзда врачам дается не за слово, а за дело.
     2. Пластырь есть врачевство на страсти видимые, или телесные; а приемы лекарства внутрь - врачевство противу страстей внутренних, и очищение от невидимой скверны.
     3. Порошок есть уязвляющее бесчестие, врачующее гнилость возношения. Глазная примочка есть очищение душевного ока, или ума, смутившегося от движения гнева.
     4. Питие врачебное есть выговор огорчающий, но скоро врачующий болезнь.
     5. Кровопускание есть скорое извлечение скрытого гноя. Кровопускание есть сильное и жестокое нападение на недугующих, для их спасения.
     6. Под губкою разумеются кроткие, тихие и мягкие слова, которыми врач как бы отирает больного, после кровопускания или резания.
     7. Прижигание есть определенное наказание или епитимия, для покаяния человеколюбиво назначаемая на время: а мазь есть предлагаемое больному или приятное слово, или небольное телесное утешение.
     8. Усыпительное зелие значит принять на себя бремя послушника, и чрез его повиновение подать ему спокойствие, сон бессонный, святую слепоту, чтобы он не видел своих добродетелей.
     9. Перевязки означают, расслабляемых и ослабленных тщеславием утвержать и укреплять терпением до самой смерти.
     10. Наконец нож есть определение и приговор об отсечении от общества члена умершего душою и согнившего, чтобы он не передал другим своей заразы.
     11. Блаженна у врачей небрезгливость, а в наставниках бесстрастие; ибо те без отвращения смело приступают к врачеванию всякой смердящей раны, а сии могут воскресить всякую умершую душу.
     12. Предстоятель должен молиться и о том, чтобы ко всем иметь сострадание и расположение соразмерно их достоинству, дабы и ему, как некогда случилось с Иаковом (Быт. 327), не сделать среда и любимому ученику его, и собратиям, что обыкновенно случается с теми предстоятелями. Которые не стяжали еще душевные чувства обучена долгим учением в рассуждение добра же, и среднего, и зла (Евр. 5, 14).

ГЛАВА 3.

     1. Великий стыд для наставника молиться Богу о даровании послушнику того, чего сам еще не стяжал.
     2. Как увидевшие лицо царя и сделавшиеся его друзьями, если пожелают, могут не только всех слуг его, но и неизвестных ему, и даже врагов его представить к нему, и сделать причастниками его славы; так понимай и о святых. Друзья стыдятся в чем-либо отказать искреннейшим друзьям своим, но слушают их, а иногда, может быть, невольно бывают ими убеждаемы. Хорошо приобрести друзей, но только духовных; ибо никто столько не помогает нам к преуспеянию в добродетели. Один из Боголюбцев сказывал мне, что хотя Бог и всегда награждает рабов Своих дарами, но наиболее в годовые и Господские праздники.

ГЛАВА 4.

     1. Духовный врач должен совершенно совлечься и самых страстей, дабы мог он при случае притворно показывать какую-либо из них, и особенно гнев. Если же он совершенно не отринул страсти, то не возможет бесстрастно принимать на себя их личины.
     2. Видел я, что конь, который был объезжен, но еще не совсем, шел спокойно, пока его крепко держали на узде, а как только ему было послаблено, он низверг своего всадника. Притча эта указывает преимущественно на две страсти [1]; желающие испытывать, да испытуют с усилием.

ГЛАВА 5.

     1. Тогда духовный врач познает данную премудрость от Бога, когда успеет исцелить такие страсти, которых многие не могли уврачевать.
     Не тот учитель достоин удивления, который способных отроков сделал знающими людьми; но тот, который невежд и тупоумных умудрил и довел до совершенства. Искусство ездоков тогда является и похваляется, когда они и на плохих конях одержат верх над своими противниками, и сберегут коней.
     2. Если ты получил от Бога дар предвидеть бури, то явно предвозвещай о них находящимся с тобою в корабле. Если не так, то ты будешь виновен в крушении корабля, потому что все с полною доверенностию возложили на тебя управление оного.
     3. Видал я врачей, который не предупредили больных о причинах усиления болезни, и чрез то сделались виновными многих трудов и скорбей, и больным и себе.
     4. Настолько настоятель видит в себе серу, как послушников, так и мирских посетителей, настолько он обязан со всяким опасением блюсти себя во всем, что делает и говорит, зная, что все смотрят на него, как на главный образец, и все от него принимают за правило и закон.
     5. Истинного пастыря укажет любовь; ибо из любви предал Себя на распятие Великий Пастырь.

ГЛАВА 6.

     1. Говоря с братиею, усваивай себе самому те согрешения, которые надобно тебе обличить в том или другом их них; таким образом ты всегда будешь свободен от лишней стыдливости.
     2. Опечаливай до времени недугующего, чтобы не закоснел в своем недуге, или не умер от проклятого молчания. Многие принимали молчание кормчего за признак благополучного плавания, доколе не ударились о камень. Послушаем, что пишет к Тимофею великий Павел: настой, говорит он, благовременнне и безвременне. Благовременне, сим обозначает, по мнению моему, такое время, когда обличаемые благодушно переносят обличение; а безвременне, когда их оное огорчает. Ибо источники не перестают изливать струи свои и тогда, когда нет и ни одного жаждущего.
     3. В некоторых настоятелях бывает как бы природная стыдливость, по которой они часто молчат, когда и не должно молчать. В таком случае да не отрицаются поступать так, как обыкновенные учители поступают с учащимися, и письменно излагать наставления, нужные для братии. Услышим, что Божественный глас говорит о некоторых: посецы ю, вскую и землю упражняет (Луки 13, 7); и паки: измите злаго от вас самих (1 Кор. 5, 13); и еще: не молися о людех сих (Иерем. 7, 16). И о Сауле тоже сказано Самуилу (1 Цар. 16, 1). Все это надобно знать пастырям, и смотреть, над кем, как и когда, должно употреблять такие меры; ибо ничего нет истиннее Бога.
     4. Если кто, будучи обличаем наедине, не стыдится, тот и обличение, сделанное перед многими обращает в повод к большему бесстыдству, самовольно презрев свое спасение.

ГЛАВА 7.

     1. Усматриваю и здесь то же, что видел я у многих благоразумных больных, которые, сознавая свою робость и немощь, умоляли врачей связать себя, хотя бы врачи того и не хотели, и в произвольном насилии лечить их; ибо дух их был бодр ради ожидаемого будущего, но плоть немощна, ради застарелых худых привычек. Видя такое расположение сих недужных, я просил врачей послушаться их.
     2. Путеводитель не всем приходящим к послушанию должен говорить: путь сей узок и тесен (Матф. 7, 14); и не каждому: иго сие благо и бремя легко (Матф. 11, 29); но должно рассматривать, и избирать приличные врачевства. Отягченным лютыми грехами и склонным к отчаянию прилично второе врачевство; а склонным к высокоумию и самомнению первое средство.
     3. Некоторые, имея намерение пуститься в дальнейший путь, и вопросивши знающих путь сей, услышали от них, что это путь прямой, гладкий и безопасный; и услышав это, скоро расслабели в путешествии своем и на средине пути потерпели бедствие; а другие возвратились назад от того, что не приготовили себя к скорбям. Поэтому же должно заключать и о противном. Где любовь Божественная коснулась сердца, там грозные слова не могут устрашить. Где является страх геенны, там терпение всяких трудов и скорбей. Где видна надежда царствия небесного, там и презрение всего земного.
     4. Добрый воевода должен ясно знать состояние и устроение каждого из подчиненных. Может быть, некоторые из дружины его могут вместе с ним перед полком сражаться за всех сподвижников; может быть. Есть способные к единоборству, которых должно возводить на путь безмолвия.
     5. Не может кормчий один, без помощи корабельных служителей, спасти корабль. Не может врач исцелить больного, если сей не убедит врача просьбою и открытием язвы с полною доверенностию. Устыдившиеся врачей подвергали раны свои гниению; а многие нередко и умирали.

ГЛАВА 8.

     1. Когда овцы пасутся, пастырь да не перестает употреблять свирель слова, и особенно когда они преклоняются ко сну; ибо волк ничего так не боится, как гласа пастырской свирели.
     2. Пастырь не должен всегда безрассудно смиряться перед подчиненными; но не должен и возноситься всегда несмысленно, взирая в обоих случаях на пример Апостола Павла. Господь часто закрывает очи подчиненных, не видеть немощей в предстоятеле; а когда сам предстоятель начнет им объявлять свои недостатки, тогда родит в них неверие.
     3. Видел я настоятеля, который от крайнего смирения советовался в некоторых делах с своими духовными чадами. Но видел я и другого, который от возношения старался являть подчиненным свою немудрую премудрость и обращался с ними насмешливо.
     4. Видел я, - хотя это и редко случается, - что страстные, по некоторым обстоятельствам, начальствовали над бесстрастными; и мало по малу, устыдившись своих подчиненных, отсекали собственные страсти. Я думаю, что воздаяние за спасаемых произвело в них эту перемену: и таким образом начальствование в страстном устроении послужило для них основанием бесстрастия.

ГЛАВА 9.

     1. Должно остерегаться, чтобы собранного в пристанище не расточить в бурном море. Сказанное поймут вдающиеся в молву, не приобыкши к ней. Поистине велик подвиг благодушно и мужественно терпеть зной и тишину и томление безмолвия, и не искать вне корабля своей келлии развлечения и утешений, по примеру малодушных служителей корабельных, которые во время зноя повергаются в воду. Несравненно же большее дело - не бояться молв, но среди шума их сохранять небоязненное и неподвижное сердце, пребывая внешне с людьми, внутренно же с Богом.

ГЛАВА 10.

     1. Порядок мирских дел да будет тебе, о досточудный отче, примером для нас. Одни приходят в наше, поистине, страшное судилище, как осужденные: а другие, будучи неповинны, поспешают на делание и служение Богу. Причины прихода тех и других очень различны; а потому и правила для них должны быть различны.
     2. Виновного прежде всего должно спрашивать, впрочем, наедине, какие именно его согрешения. Это должно делать по двум причинам: во-первых, для того, чтобы он, всегда убодаемый сею исповедию пребыл бездерзновенным: во-вторых, чтобы помнил, в каких язвах мы его приняли, и возбуждался этим любить нас.
     3. Достойно также внимания твоего, пречестный отче, (впрочем и самому тебе, как я уверен, известно), что Бог взирает на места, откуда и куда кто приходит к иночеству, на степень ревности к обновлению жизни, и на нравы кающихся. Во всем этом бывает много несходств и различий. Часто немощнейший бывает смиреннее сердцем, а потому и судии духовные должны такого легче наказывать. Противное же сему само собою явно.

ГЛАВА 11.

     1. Несвойственно льву пасти овец; небезбедно и тому, кто еще сам страстен, начальствовать над другими страстными.
     2. Несообразно видеть лисицу между курами; но еще несообразнее видеть пастыря гневливого. Ибо лисица губит кур, а сей смущает и погубляет разумные души.
     3. Смотри, не будь строго взыскателен за малейшие согрешения; иначе ты не будешь подражателем Бога.
     4. Имей и сам Бога руководителем и наставником твоим. Наставляемый Им, как превосходнейшим правителем, во всех твоих внутренних и внешних действиях, и пред волею Его отсекая свою волю, будешь и ты без попечения, водимый единым Его мановением.
     5. Еще должно тебе и всякому пастырю рассмотреть и то, что если благодать Божия через нас действует на приходящих к нам, то не от веры ли их это бывает, а не от нашей чистоты? Ибо многие и страстные таким образом чудодействовали; и если многие, как говорит Спаситель, скажут Ему в день судный: Господи, Господи, не в Твое ли имя пророчествовахом (Матф. 7, 22) и проч., то сказанное мною не должно казаться невероятным.
     6. Кто поистине обрел милость у Бога, тот неприметно может благодетельствовать недужным, чрез то имея две выгоды, и себя сохраняя невредимым от ржавчины славы, и располагая помилованных воздавать благодарение Единому Богу.

ГЛАВА 12.

     1. Тем, которые, подобны крепким юношам, ревностно и мужественно подвизаются на духовном поприще, предлагай лучшее и высшее, а тех, которые разумением или жизнию остаются позади, питай млеком, как младенчествующих. Ибо для всякой пищи есть свое время: часто одна и та же пища в некоторых производит усердие, а в других печаль. При сеянии духовного семени должно рассуждать о времени, о лицах, о количестве и качестве семени.
     2. Некоторые, ни во что вменяя суд за духовное восприемничество, безрассудно покусились пасти души; и имевши прежде большое богатство, с пустыми руками отошли из этой жизни, разделив во время своего правления другим все добро свое.
     3. Как дети бывают разных родов, одни законные от первого брака; другие от второго брака; иные подкинутые, а иные от рабынь: так и восприятие пастырского попечения о душах бывает различных видов.
     Совершенное восприятие есть предание души своей за душу ближнего во всем. Иное, когда пастырь принимает на себя прежде сделанные греха, и только. Иное, когда он принимает согрешения после (восприятия) бывающие, и только. Некоторые же, по недостатку духовной силы и по неимению бесстрастия, принимают на свою ответственность пред Богом только тяготу повелений своих. Но и в самом совершенном восприятии, пастырь подлежит суду по мере того, сколько принятый им отсекает пред ним свою волю.
     4. Истинный сын познается в отсутствии отца.
     5. Предстоятелю надобно внимательно замечать противящихся в некоторых случаях и прекословящих ему братий; и в присутствии почтенных мужей делать им строгие выговоры, наводя этим страх и на других; хотя бы наказываемые очень огорчались за такие уничижения. Вразумление многих должно предпочитать огорчение одного.
     6. Некоторые, движимые духовною любовию, принимают на себя бремена других сверх силы своей, поминая слово Спасителя: больше сея любве никтоже имать, и проч. (Иоан. 15, 13). Другие же, может быть, и получили от Бога силу принимать на себя бремена иных, но неохотно подклоняются, чтобы нести тяготу для спасения братий. Сих последних, как нестяжавших любви, я считаю весьма жалкими. О первых же сказано в Писании: изводяй честное от недостойнаго яко уста Моя будет (Иерем. 15, 19); и якоже сотворил еси, будет ти (Асд. 15).
     7. Прошу тебя также иметь в виду, что мысленные грех пастыря на суде Божием оказывается важнее греха, на самом деле совершенного послушником; так как и преступление воина легче злоумышления полководца.

0

12

. 8. Научай послушников исповедывать Богу [2] плотские и блудные искушения не по виду; а все прочие согрешения днем и ночью вспоминать подробно.
     9. Обучай их словом и собственным примером быть незлобивыми друг к другу; а против бесов мудрыми и осмотрительными.
     10. От тебя не должно быть скрыто, какая цель у твоих овец во взаимных их и дружественных между собою сношениях; ибо невидимые волки стараются чрез ленивых расстраивать тщательных.
     11. Не ленись просить и молить Бога за самых ленивейших; не о том, чтобы они были помилованы, ибо это без их содействия невозможно, но чтобы Господь воздвиг их к усердию.
     12. Немощные не должны вкушать пищу с еретиками, как и правила повелевают. Сильные же, если неверные призывают их для познания православной веры, и они хотят идти, пусть идут в приличное время во славу Господа.
     13. Не извиняйся неведением; ибо неведевый. Сотворивый же достойная ранам, биен будет за то, что не узнал (Лук. 12, 48).

ГЛАВА 13.

     1. Стыдно пастырю бояться смерти; ибо о самом послушании иночестком говорят, что оно есть небоязненность смерти.
     2. Испытуй, блаженный отче, какая та добродетель [3], без которой никто не узрит Господа; и ее прежде всего усвоивай твоим чадам, всячески охраняя их от красивых и женовидных лиц.
     3. Все находящиеся под твоим руководством, по различию телесного их возраста, должны иметь различные занятия и различные жилища6 ибо никого из приходящих к нашему пристанищу не должно отвергать. Прежде довольного рассмотрения, которое и у мирских благоразумно употребляется, руки (к пострижению) ни на кого скоро не возлагай (1 Тим. 5, 22), чтобы некоторые из овец, пришедшие к нам, в неведении, со временем достигши полного разума, и не стерпев нашей тяготы и зноя, снова не обратились в мир; за что будут отвечать пред Богом возложившие на них руку прежде времени.
     4. Есть ли такой домостроитель Божий, который не имел бы более нужды в слезных источниках и в трудах для себя самого, но нещадно употреблял бы их перед Богом для очищения других?
     5. Никогда не переставай очищать души, и еще более тела оскверненные, чтобы ты мог с дерзновением искать у доброго Подвигоположника венцов не только за труды о себе, но и за души других. Видел я одного немощного, который, укрепившись верою, очистил немощь другого немощного, помолившись за него с похвальным бесстыдством, и положив душу свою за душу ближнего, однако со смирением. Таким образом чрез исцеление ближнего, он исцелил и самого себя. Видел я и другого, который сделал подобное этому, но с возношением; и ему сказано в обличение: врачу, исцелися сам (Лук. 4, 23).
     6. Можно оставить одно добро ради другого большего добра. Так поступал тот [4], который бегал мученичества не по страху, но для пользы спасаемых и просвещаемых под его руководством.
     7. Иной сам себя предает бесчестию, чтобы сохранить честь ближних; и когда многие почитают его за сластолюбца, он поступает яко льстец и истинен (2 Кор. 6, 8).
     8. Если тот, кто может пользовать других словом, но не преподает его изобильно, не избежит наказания: то какой беде подвергают себя, возлюбленный отче, те, которые трудами своими могут помочь злостраждущим, и не помогают? Избавляй братий, о ты, избавленный Богом! Спасенный! спасай ведомых на смерть, и не будь скуп к искуплению душ убиваемых бесами. Ибо в этом состоит величайшая почесть, данная от бога разумному созданию, и она выше всякого делания и видения смертных и бессмертных.
     9. Тот, кто отирает скверну других чистотою, данною ему от Бога и от нечистых приносит Богу чистые дары, показывает себя споспешником бесплотных и умных сил. Ибо это составляет единственное и всегдашнее дело слуг Божиих, по слову Давидову: вси, иже окрест Его, принесут дары (Пс. 75, 12); и сии дары суть души.
     10. Ни в чем столько не открывается человеколюбие и благость к нам Создателя нашего, как в том, что Он оставил девяносто девять овец, и взыскал одну заблудшую. Внимай сему, возлюбленный отче, и все твое старание и любовь, горячность, прилежание, и моление к Богу покажи о далеко заблудших и сокрушенных. Ибо где тяжки недуги, и злокачественны язвы и струпы, там без сомнения и награду великую дают врачующим.
     11. Всмотримся, вникнем и сотворим. Ибо пастырь не всегда должен держаться справедливости, по причине немощи некоторых. Видел я, как двое судились у мудрого пастыря, и он оправдал неправого, потому что сей малодушествовал; а обвинил правого, как мужественного и благодушного, чтобы правдою не усилить вражды; впрочем каждому порознь он сказал должное, и особенно недугующему душою.
     12. Поле, изобилующее травами, полезно всем овцам; а назидательное учение и воспоминение об исходе из сего мира прилично всем словесным овцам, и может их очистить от всякой проказы.
     13. Примечай благодушных, и без всякой вины уничижай их в присутствии немощных, чтобы тебе можно было врачеванием одного исцелить болезнь другого и научить малодушных терпению.
     14. Нигде не видно, чтобы Бог, приняв исповедь, обнаружил грехи покаявшегося; ибо Он отвратил бы этим грешников от исповеди, и недуги их сделал бы неисцельными. Итак, хотя бы мы и дар прозорливости имели; не должны предупреждать согрешивших изъявлением их грехов, но лучше побуждать их к исповеданию гадательными выражениями; ибо и за самое их исповедание пред нами бывает им не малое прощение. По исповедании же должны мы удостоивать их большего нежели прежде попечения и свободнейшего к нам доступа; ибо чрез это они более преуспевают в вере и любви к нам.
     Покажем также им в себе самих образ крайнего смирения, и научим их иметь к нам страх. Смотри, чтобы излишнее твое смирение не привлекло углия огненного на главу чад твоих.
     15. Во всем ты должен быть терпелив, кроме преслушания повелений твоих.
     16. Смотри со вниманием, нет ли в твоем саду таких деревьев, которые понапрасну только занимают землю, а на другом месте, может быть, были бы плодоносны. В таком случае отнюдь не отрицайся, с советом, человеколюбиво пересаживать их.
     17. Иногда настоятель может безбедно руководить своих овец к добродетели в местах повидимому несвойственных иночеству, веселых или многолюдных. Поэтому в принятии к себе приходящих овец да будет он осмотрителен, потому что уклонение от принятия и отказ не во всяком случае возбраняются Богом.
     Если духовный врач изобилует душевных безмолвием, то при попечении о недугующих немного имеет нужды во внешнем; если же он не обладает первым, то должен употреблять последнее.
     18. Никакой дар от нас Богу не может быть столько приятен, как приношение Ему словесных душ чрез покаяние. Ибо весь мир не стоит одной души, потому что мир преходит, а душа нетленна, и пребывает во веки.

ГЛАВА 14.

     1. Итак, блаженный отче, не тех ублажай, которые жертвуют Христу имением, а тех, кои приносят Ему словесных овец. Но старайся приносить это всесожжение непорочно; если не так, то никакой тебе не будет пользы.
     2. Как должно разуметь: яко подобаше предану быти Сыну человеческому, горе же тому, им же предается: так понимай и в обратном смысле, что многим произволяющим подобает спастись, но награда дана будет тем, которые по Господе послужили их спасению.
     3. Прежде всего, честной отче, нужно нам иметь духовную силу, чтобы помогать тем, которых мы дерзнули вести во Святая Святых и покусились показать им Христа на таинственной их и сокровенной трапезе почивающего. Ибо когда сии руководимые находятся еще в преддвериях святилища, и мы видим, что толпа хотящих им воспрепятствовать войти угнетает и утесняет их; тогда мы обязаны взять их за руку, как младенцев, и освободить от сей толпы, т.е. от бесовских помыслов. А если они еще очень младенчественны, или немощны, то нужно их и на плечи взять, и понести, пока они пройдут дверь сего поистине тесного входа; ибо тут обыкновенно бывает самое давление и теснота. Потому и говорил об ней некто: сие труд есть предо мною, дондеже вниду во святило Божие (Пс. 72, 16).
     4. Мы уже говорили, отец отцов, и в предыдущих словах, каков был оный отец отцов и учитель учителей; весь обличен вышнею премудростию, нелицемерен, обличителен, вникателен, целомудрен [5], снисходителен и радостен: и что всего удивительнее, за теми, которые изъявляли пламенную ревность к духовной жизни, он следил несравненно строже. Если же находил некоторых державшихся собственной воли, или имевших к чему-либо пристрастие, то лишал их любимой вещи, так что все наконец стали остерегаться, чтобы не изъявлять своей воли в том, к чему они чувствовали влечение. Достопамятный муж этот всегда говаривал, что лучше изгнать послушника из обители, нежели позволить ему исполнять свою волю. Ибо изгнавший часто делает изгнанного смиреннейшим, и готовым уже отсекать свою волю; а изъявляющий мнимое человеколюбие и снисхождение к таким инокам бывает причиною того, что они проклинают его при кончине своей, как человека, который обманул, а не воспользовал их.
     5. Чудно было видеть, как сей великий отец, по исполнении вечерних молитв, сидел, как бы некий царь на престоле, на седалище своем наружно сплетенном из ветвей, а внутренно из духовных дарований, и как дружный сонм братий, подобно мудрым пчелам, окружал своего пастыря, внимая словам его, как словам Божиим, и получая от него повеления. Одному пастырь повелевал прежде сна прочитать наизусть пятьдесят псалмов, другому тридцать, иному сто. Иному назначал положить столько же земных поклонов; другому сидя спать; иному читать столько-то времени, а другому столько-то стоять на молитве. Он поставил также над братиями двух надзирателей, которые днем примечали и возбраняли праздность и празднословие, а ночью - безвременные бдения, и то, чего не должно предавать писанию.
     6. Мало этого. Сей великий муж определял каждому особенные правила и касательно пищи; ибо не для всех была одинаковая пища, но назначалось каждому по его устроению: для одних, сей добрый домостроитель назначал пищу более суровую, а для других более приятную. И удивительно. Что все принимали и исполняли его повеления без ропота, как из уст Божиих. Сему достойнейшему мужу была подчинена и Лавра, в которую сей совершеннейший во всем посылал из обители своей более сильных духом на безмолвие.
     7. Не приучай, прошу тебя, простосердечных иноков к тонкоразборчивости помыслов; но лучше, если можно, и тонкоразборчивых приучай к простоте; это дело преславное.
     8. Достигший совершенной чистоты чрез крайнее бесстрастие, как Божественный судия, может употреблять и строгие меры. Ибо оскудение бесстрастия уязвляет сердце судии, и не допускает ему, как бы следовало, наказывать и искоренять зло.
     9. Прежде всего оставляй сынам твоим в наследие непорочную веру и святые догматы, чтобы тебе не только сынов, но и внуков твоих привести к Господу путем православия.
     10. Крепких телом и юных ты не должен щадить, по ложному милосердию, но утомлять и истощать их, чтобы они благословляли тебя при исходе из этой жизни. И на сие, премудрый муж, ты имеешь пример в великом Моисее, который послушного и с покорностию за ним следовавшего народа не мог освободить от рабства Фараонова дотоле, пока не заставил их есть опресноки с горьким зелием. Опреснок означает душу, которая несет отсечение своей воли; ибо собственная воля надмевает и возвышает ее, а опреснок никогда не надымается. Под горьким зелием должно разуметь иногда огорчение от покорения себя повелевающему, а иногда горечь сурового поста.
     11. Но написав это к тебе, о отец отцов, прихожу в страх, слыша говорящего: научая иного, себе ли не учиши? (Рим. 2, 21). Итак скажу еще одно и кончу слово.

ГЛАВА 15.

     Душа, чистотою соединившаяся с Богом, для научения своего не имеет нужды в слове других; ибо блаженная сия в себе самой носит присномущное Слово, Которое есть ее тайноводитель, наставник и просвещение. Такова и твоя душа, как помню я, о священнейшая и светлейшая глава; и не от слов только одних, но и от самих дел и опыта познал я святейший ум твой, блистающий особенно звероубийственною кротостию и смирением, как и у оного великого законоположника Моисея; следуя стопам его, ты, о многострадательнейший, всегда восходя на высоту совершенства, едва и того не превзошел славою чистоты, и честностию целомудрия, каковыми добродетелями более, нежели иным чем, приближаемся ко Всечистому Богу, и всякого бесстрастия Подателю и Помощнику, и за которые Он, еще живущих на земле, переселяет на небо. Сими ты, подобно Илии, оному любителю чистоты, ногами неленостного тщания взошел как бы на огненную некую колесницу, и не только Египтянина убил, и победный венец скрыл в песке смирения; но еще взошел на гору и в тернистом, зверям неприступном жительстве видел Бога и насладился Божественного гласа и светозарности. Ты изул сапоги, т.е. всю мертвенную оболочку ветхого человека, и взявши за хвость, т.е. за конец того, который из Ангела сделался змием, низринул его в его же мраком покрытую нору и преисподний ров, в Египет кромешной тьмы. Ты победил высокомерного и гордого Фараона; поразил Египтян и умертвил их первенцев; победа славою превосходящая все другие. Посему Господь и вверил тебе, как непоколебимому, наставление братий, которых ты, наставник наставников, небоязненно избавил от Фараона и от скверного плинфоделания, т.е. угождения сей бренной плоти; и от собственного во всем опыта преподал им видение Божественного огня и облака чистоты, угашающего всякий нечистый пламень. Но и Чермное, страстьми палящее море, в котором столь многие бедствуют, рассек для них жезлом твои, и чрез пастырское искусство сделал их торжествующими и победителями, и всех гонителей их потопил совершенно. Потом и Амалика возношения, который встречает обыкновенно победителей после победы в море, ты одолел распростертием рук, стоя посреди деяния и видения. За людей. Вверенных тебе Богом и Богом просвещенных, ты побеждал языки, а сущих с тобою привел к горе бесстрастия, поставил священников, предал обрезание, не очистившиеся которым не могут увидеть Бога. Ты восшел на высоту, и отразив всякий мрак, и мглу, и бурю, т.е. тремрачную тьму неразумия, приблизился к свету несравненно честнейшему виденного в купине, и непостижимому и высшему; удостоился гласа, удостоился видения и пророчества. Ты увидел, может быть, пребывая еще здесь, задняя будущего, т.е. будущее совершенно просвещение разума. Потом глас оный: не узрит человек (Исх. 33. 20) слышал, и в глубочайшую некую юдоль смирения от Боговидения в Хориве сошел, неся скрижали разума и восхождения духовного, будучи прославлен лицом души и тела. Но увы! дружина моя увлеклась слиянием тельца. Увы! скрижали сокрушены! Что же после сего? Взявши людей сих за руку, ты провел их чрез пустыню; и когда они были жегомы пламенем огня своего, ты произвел в них древом, т.е. распятием плоти со страстьми и похотьми, источник слезной воды. И вот вступаешь в брань с языками, сретающими тебя, истребляя их огнем Господним; на Иордань приходишь, (ибо ничто не возбраняет мне отступить несколько от истории); словом, как Иисус Навин разделяешь воды для людей и нижние отделяешь в соленое и мертвое море, а верхние - струю любви на иной вышней стране поставляешь перед очами духовных твоих Израильтян. Потом повелеваешь вынести двенадцать камней, возсозидая чрез них или Апостольский лик, или тайнообразуя одоление осьми языков, т.е. главных страстей, и приобретение четырех верховных добродетелей. Потом, оставив позади себя мертвое и бесплодное море, приступаешь ко граду вражию; трубишь вокруг его молитвою, в продолжение сего седмеричного круга человеческой жизни; и вот низложена твердыня, победа одержана, так что и тебе прилично петь к невещественному и невидимому Поборнику: врагу моему оскудеша оружия в конец, и грады страстей моих разрушил еси (Пс. 9, 7).
     Хочешь ли, коснусь того, что выше и превосходнее всего прочего? Ты взошел к горнему Иерусалиму, к созерцанию совершеннейшего мира душа, и зришь Христа Бога мира; злостраждешь с Ним, яко добр воин, сраспинаешься Ему плотию со страстьми и похотьми: и справедливо, ибо и ты сделался богом Фараона и всей его богопротивной силы и спогребаешься Христу; и нисходишь с Ним во ад, т.е. в глубину неизреченных таинств Богословия; принимаешь помазание миром от сродных и любимых жен, т.е. добродетелей, и благоухаешь. (Ибо что возбраняешь мне все высказать подробно?) Какое богатство корыстей! Тебе дано сесть со Христом на престоле небесном. Воскреснешь и ты в третий день, победив трех мучителей, или чтобы яснее сказать, одержав победу над телом, душею и духом, или по очищении тричастия души, т.е. желательной, раздражительной и разумной силы. Ты и на гору Елеонскую восходишь. Но время уже и сократить слово, и не мудрствовать, особенно пред тем, кто исполнен премудрости, и превосходит разумом всех, кто выше нас. О горе, полагаю, этой добльственный некий путник, восходя на нее, сказал: горы высокия еленем, т.е. душам истребляющим мысленных змей. С сим и ты, совосходя и следуя за ним, восшел на оную гору; и воззрев на небо, (опять беру для моего слова прежнюю образную речь), благословил нас, учеников твоих, и видел предложенную и утвержденную лествицу добродетелей, которой ты, как премудрый архитектон, по данной тебе благодати Божией, не только положил основание, но и совершение, хотя по смиренномудрию твоему убедил и нас скудоумных отдать наши нечистые уста на пользу твоих братий. И это не удивительно; священная повесть говорит, что и Моисей называл себя косноязычным и худогласным. Но у него был богатый даром слова и вещатель Аарон: ты же, тайноучитель, не знаю почему, пришел к безводному источнику, который весь полон египетскими жабами или нечистотами. Но как мне не должно оставлять моего слова, о небесный путник, не окончивши повесть о твоем течении, то вновь сплетая венец доброты твоей скажу: ты приблизился к святой горе, и устремил взор твой к небу, вознес ногу для восхождения, и потек, и востек до херувимских добродетелей, и возлетел, и восшел в воскликновении, победив врага, и сделался для многих предшественником и путевождем; и доныне наставляешь всех нас, и предводительствуешь, восшедши на самый верх святыя Лествицы и соединившись с любовию, а любовь есть Бог. Ему же подобает слава, держава, честь и поклонение во веки веков.

АМИНЬ.
_____________________

[1] Сластолюбие и гнев.

[2] Когда же кто исповедуется перед духовным отцем, тогда следует исповедать вид и степень плотского греха, как повелевают церковные правила. Но здесь говорится о мысленном исповедании перед Богом, где плотские грехи, по виду и в подробности будучи воспоминаемы, вместо пользы приносят вред исповедующемуся, как объясняют это некоторые святые отцы. Преподобный Филофей Синайский пишет: «Многообразие всегда должны есмы сокрушати сердце, всему смиряющему обучающеся. Сокрушати же и смиряти весть сердце память древняго нашего в мире жития, аще совершение мы памятуем, и память согрешений всех от младенчества по виду умом разсматриваемых, кроме плотских; сих бо воспоминание вредно есть. (Церковнославянское «Добротолюбие», ч. 2, гл. 13. См. также: Добротолюбие Т. 3. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1993, с. 406). И преподобный Марк Подвижник говорит: «Прежние грехи, будучи воспоминаемы по виду, вредят благонадежного. Ибо если они приносят с собою печаль, то удаляют от надежды: а воображаемые без печали влагают внутрь прежнюю скверну. Когда ум чрез отвержение самого себя приобретет мысленную надежду, тогда враг, под предлогом исповедания, изображает прежде бывшие грехи, дабы страсти, по благодати Божией преданные забвению, воспламенить и тайно повредить человеку. Ибо тогда и твердый и ненавидящий страсти ум по необходимости помрачится, смутившись сделанными грехами. И если он еще мрачен и сластолюбив, то всячески умедлит и будет страстно беседовать с приражениями помыслов, так что воспоминание это будет не исповеданием грехов, а представлением прежних греховных впечатлений. Если хочешь приносить Богу неосужденное исповедание, то не воспоминай греховных изменений по виду их, но мужественно терпи находящие скорби за них». (Слово о думающих оправдаться делами, главы 151-153).

[3] Чистота души и тела (Евр. 12, 14).

[4] Св. Григорий чудотворец.

[5] Слово «целомудрие», по смыслу древних отцов, означает не частную добродетель, а трезвение во всем, когда человек хроанит себя от всякого дела, слова и помышления, неугодного Богу.

0

13

СЛОВО 30.
О союзе трех добродетелей, то есть о вере, надежде и любви.

     1. Ныне же, после всего сказанного, пребывают три сия, все связующие и содержащие: веры, надежда и любы, больше же всех любы, ибо ею именуется Бог (1 Кор. 13, 13).
     2. По моему разумению, вера подобна лучу, надежда - свету, а любовь - кругу солнца. Все же они составляют одно сияние и одну светлость.
     3. Первая все может творить и созидать; вторую милость Божия ограждает и делает непостыдною; а третья никогда не падает, не перестает от течения, и не дает опочить уязвленному ее блаженным упоением.
     4. Кто хочет говорить о любви Божией, тот покушается говорить о Самом Боге; простирать же слово о Боге погрешительно и опасно для невнимательных.
     5. Слово о любви известно Ангелам; но и тем по мере их просвещения.
     6. Любовь есть Бог (Иоан. 4, 8); а кто хочет определить словом, что есть Бог, тот, слепотствуя умом, покушается измерить песок в бездне морской.
     7. Любовь по качеству своему есть уподобление Богу, сколько того люди могут достигнуть; по действию своему, она есть упоение души; а по свойству источник веры, бездна долготерпения, море смирения.
     8. Любовь собственно есть отложение всякого противного помышления; ибо любы не мыслит зла (1 Кор. 13, 5).
     9. Любовь, бесстрастие и сыноположение различаются между собою одними только названиями. Как свет, огонь и пламень соединяются в одном действии, так должно рассуждать и о сих совершенствах.
     10. По мере оскудения любви бывает в нас страх; ибо в ком нет страха, тот или исполнен любви, или умер душою.
     11. Нисколько не будет противно, как я думаю, заимствовать сравнения для вожделения, страха, тщательности, ревности, служения и любви к Богу от человеческих действий. Итак блажен, кто имеет такую любовь к Богу, какую страстный любитель имеет к своей возлюбленной. Блажен, кто столько же боится Господа, сколько осужденные преступники боятся судии. Блажен, кто так усерден и прилежен в благочестии, как благоразумные рабы усердны в служении господину своему. Блажен, кто столько ревностен к добродетелям, сколько ревнивы мужья, лишающие себя сна от ревности к своим супругам. Блажен, кто так предстоит Господу в молитве, как слуги предстоят царю. Блажен, кто подвизается непрестанно угождать Господу, как некоторые стараются угождать человекам.
     12. Мать не так бывает привязана к младенцу, которого кормит грудью, как сын любви всегда прилепляется к Господу.
     13. Истинно любящий всегда воображает лицо любимого, и с услаждением объемлет образ его в душе своей. Вожделение это не дает ему покоя даже и во сне, но и тогда сердце его беседует с возлюбленным. Так бывает обыкновенно в телесной любви, так и в духовной. Некто, уязвлен будучи такою любовию, сказал о самом себе то (чему я удивляюсь): аз сплю, по нужде естества, а сердце мое бдит (П. Песн. 5, 2) по великой любви моей.
     14. Заметь, о премудрый брат, что когда олень душевный истребит ядовитых змей, тогда душа желает и скончавается (Пс. 83, 2) от любви ко Господу, будучи жегома огнем ее, как неким ядом.
     15. Действие голода бывает как-то неопределенно и неясно, а действие жажды ясно и ощутительно; ее узнают по внутреннему жару. Посему любящий Бога и говорит: возжада душа моя к Богу крепкому, живому (Пс. 41, 3).
     16. Если присутствие любимого человека явственно всех нас изменяет, и делает веселыми, радостными и беспечальными: то какого изменения не сделает присутствие Небесного Владыки, невидимо в чистую душу приходящего.
     17. Страх Божий, когда он бывает в чувстве души, обыкновенно очищает и истребляет нечистоту ее. Пригвозди, говорит Пророк, страху Твоему плоти моя (Пс. 118, 120). Святая же любовь в действии своем иных снедает, по оным словам Песни Песней: сердце наше привлекла еси, сердце наше привлекла еси (Пс. Песн. 4, 9). А некоторых она просвещает и радует действием своим, по сказанному: на Него упова сердце мое: и поможе ми, и процвете плоть моя (Пс. 27, 7); и сердцу веселящуся, лице цветет (Прит. 15, 13). И когда человек весь бывает внутренне соединен и срастворен с любовию Божиею, тогда и по наружному своему виду, на теле своем, как в зеркале, изъявляет светлость души своей. Так прославился Моисей Боговидец.
     18. Достигшие сей равноапостольной степени часто забывают телесную пищу; думаю же, что они очень часто и не желают оной. И это не удивительно, потому что нередко и противным сему желанием томимые отвергают пищу.
     19. Еще думаю, что и тела сих нетленных не подвергаются болезни по обыкновенным причинам; ибо они уже очистились, и некоторым образом сделались нетленными от пламени чистоты, которая пресекла в них пламень страстей. Думаю также, что и самую пищу они принимают без всякого услаждения; ибо как подземная вода питает корни растений, так и сии души питает огнь небесный.
     20. Умножение страха Божия есть начало любви; а совершенство чистоты есть начало Богословия.
     21. Совершенно соединивший чувства свои с Богом тайно научается от Него словесам Его. Но когда это соединение с Богом еще не совершилось, тогда и беседовать о Боге трудно.
     22. Слово, соприсносущее Отцу, творит чистоту совершенною, пришествием Своим умертвив смерть; а когда она умерщвлена, ученик богословия получает просвещение.
     23. Слово Господне, дарованное от Господа, чисто, и пребывает в век века; непознавший же Бога разглагольствует о Нем по догадке.
     24. Чистота соделала ученика своего богословом, который сам собою утвердил догматы о Пресвятой Троице.
     25. Любящий Господа прежде возлюбил своего брата; ибо второе служит доказательством первого.
     26. Любящий ближнего никогда не может терпеть клеветников, но убегает от них, как от огня.
     27. Кто говорит, что любит Господа, а на брата своего гневается, тот подобен человеку, которому во сне представляется, что он бежит.
     28. Сила любви в надежде; ибо надеждою ожидаем воздаяния любви.
     29. Надежда есть обогащение невидимым богатством; надежда есть несомненное владение сокровищем еще прежде получения сокровища.
     30. Надежда есть упокоение в трудах. Она - дверь любви; она убивает отчаяние, она - залог будущих благ.
     31. Оскудение надежды есть истребление любви; с надеждою связаны наши труды; на ней зиждутся подвиги; ее милость Божия окружает.
     32. Монах с благою надеждою закалает уныние, мечем первой умерщвляя второе.
     33. Вкушение даров Господних рождает надежду; ибо невкусивший оных не может не иметь сомнений.
     34. Надежду разрушает гневливость; ибо упование не посрамит, муж же ярый неблагообразен (Притч. 11, 25).
     35. Любовь есть подательница пророчества; любовь - виновница чудотворений; любовь - бездна осияния; любовь - источник огня в сердце, который, чем более истекает, тем более распаляет жаждущего. Любовь - утверждение Ангелов, вечное преуспеяние.
     36. Возвести нам, о Ты, прекраснейшая из добродетелей, где Ты пасеши овцы твоя? Где почиваеши в полудне (Песн. Песн. 1, 6)? Просвети нас, напой нас, наставь нас, руководи нас: ибо мы жаждем придти к Тебе. Ты владычествуешь над всеми. Ты уязвила душу мою, и не может стерпеть сердце мое пламени Твоего. Итак, воспев Тебя, иду. Ты владычествуеши державою морскою, возмущение же волн его ты укрощаеши и умерщвляеши. Ты смиряеши, яко язвена, гордый помысл; и мышцею силы Твоея расточив враги Твоя (Пс. 88, 10.11), делаешь любителей Твоих непобедимыми от всякой брани.
     37. Но желаю я узнать, как видел Тебя Иаков утвержденною на верху лествицы? Скажи мне, какой был вид оного восхождения? Что означает самый образ лествицы, и расположение степеней ее, тех восхождений, которые полагал в сердце своем (Пс. 83, 6) некий любитель красоты Твоей? И сколько их числом, жажду узнать? И сколько времени требуется на восхождение оной? Тот, который Тебя видел и боролся с Тобою, возвестил нам об одних только по одной лествице руководителях (Ангелах); но ничего более не восхотел, или, лучше сказать, не возмог открыть. Тогда Она, сия царица, как бы с неба явившись мне, и как бы на ухо души моей беседуя, говорила: доколе ты, любитель Мой, не разрешишься от сей дебелой плоти, не можешь познать красоты Моей, какова она. Лествица же, виденная Иаковом, пусть научит тебя составлять духовную лествицу добродетелей, на верху которой Я утверждаюсь, как и великий таинник мой говорит: ныне же пребывают три сия: вера, надежда, любы; больше же всех любы (1 Кор. 13, 13).

Краткое увещевание, которое содержит в себе все то, что говорено было в сей книге пространно.
     Восходите, братия, восходите усердно, полагая восхождения в сердце своем, и внимая Пророку, который говорит: приидите, взыдем на гору Господню, и в дом Бога нашего (Ес. 2, 3), совершающего нозе наши яко елени, и на высоких воставляющего (Пс. 17, 34), чтобы нам соделаться победителями на пути Его. Теките, умоляю вас, с Апостолом, сказавшим: потщимся, дондеже достигнем вси в соединение веры и познания Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Ефес. 4, 13). Христос же, крестившись в тридесятое лето видимого возраста, получил тридесятую степень в духовной сей лествице; ибо любовь есть Бог. Ему хвала, Ему держава, и Ему сила; в Нем начало всех благ и есть, и было, и будет в бесконечные веки. Аминь.

0

14

СЛОВО 16.
О сребролюбии.

     1. Большая часть премудрых учителей, после описанного нами сладострастного мучителя, полагают обыкновенно сего тмоглавного беса сребролюбия. Чтобы и нам, немудрым, не изменить порядка премудрых, восхотели и мы последовать тому же распределению и правилу. Итак, если угодно, поговорим немного о сем недуге, а потом скажем вкратце и о врачевании.
     2. Сребролюбие есть поклонение идолам, дщерь неверия, извинение себя своими немощами, предсказатель старости, предвозвестник голода, гадатель о бездождии.
     3. Сребролюбец есть хулитель Евангелия, и добровольный отступник. Стяжавший любовь расточил деньги; а кто говорит, что имеет и то и другое, тот сам себя обманывает.
     4. Оплакивающий себя самого, даже и тела своего отвергся, и не щадит его в случае нужды.
     5. Не говори, что собираешь деньги ради нищих; ибо и две лепты вдовицы купили царство небесное.
     6. Страннолюбец и сребролюбец друг с другом встретились; и второй назвал первого безрассудным.
     7. Победивший страсть сию отсек попечения; а связанный ею никогда не молится чисто.
     8. Сребролюбие начинается под видом раздаяния милостыни, а оканчивается ненавистию к бедным. Сребролюбец бывает милостив, пока собирает деньги; а как скоро накопил их, так и сжал руки.
     9. Видел я нищих деньгами, которые, в сожительстве с нищими духом, обогатившись духовно и забыли первую свою нищету.
     10. Монах, любящий деньги, чужд лености; он ежечасно вспоминает слово апостола: праздный да не яст (2 Сол. 3, 10); и другое: руце сии послужисте мне и сущим со мною (Деян. 20, 34).

Шестнадцатая борьба. Кто в ней одержал победу, тот или любовь Божию приобрел, или отсек суетные попечения.

0

15

Юрий Каграманов
«Две правды» – или одна?
К девяностолетию окончания Гражданской войны
Каграманов Юрий Михайлович родился в 1934 году. Публицист, философ, культуролог. Автор книги «Россия и Европа» (1999) и многочисленных публикаций. Постоянный автор «Нового мира».

На Дону и в Замостье
Тлеют белые кости.
Над костями шумят ветерки.
Алексей Сурков
17 ноября 1920 года крейсер «Генерал Корнилов» с главнокомандующим П. Н. Врангелем на борту отчалил от крымского берега и пустился догонять ушедшую двумя днями ранее армаду, увозившую в Константинополь остатки Белой армии и многочисленных беженцев. Так закончилась Гражданская война. Еще продолжалась «малая», как назвал ее Фрунзе, Гражданская война: весь 1921 год в разных концах России бурлили крестьянские восстания, поднял мятеж Кронштадт, а на Дальнем Востоке белые отряды оказывали сопротивление красным до конца 1922-го, но все эти выступления имели ограниченный характер и никакой реальной альтернативы большевизму уже не способны были выдвинуть. Судьба России определилась – на многие десятилетия вперед – в ноябре 20-го.
Время, которое до этого момента неслось вскачь, резко сбавило темп. Диалектика пореволюционной нашей истории оказалась как будто нарочито растянутой таким образом, чтобы связь причин и следствий была затемнена и каждый законченный в себе период психологически был возможно менее связан с предыдущим[1]. И днесь, чтобы охватить полноту смыслов настоящего, надо ухитриться жить в «большом времени» - протянувшемся на столетие без малого. При таком ощущении времени получается, что Гражданская война произошла «вчера».
Двадцать лет спустя
Казалось бы, за двадцать лет, истекших с того момента, как потерпела крах советская идея, взгляды на Гражданскую войну должны были радикально поменяться. Увы, это не так. Или не совсем так. Правда, кино и телевидение сегодня, как правило, «играют» за белых. Это можно объяснить не только позицией авторов соответствующих фильмов и телепередач, но и тем, что кино и телевидение требуют больших денег, а дающим их частным лицам психологически трудно идентифицировать себя с теми, кто когда-то «грабил награбленное» (хотя, наверное, в большинстве случаев это как раз их деды и прадеды). А вот академический мир проявляет в интересующем нас плане впечатляющую неповоротливость.
За двадцать лет у нас переиздано значительное количество книг, мемуаров и исторических исследований, выходивших ранее в эмиграции. Как пишут авторы коллективной монографии «Белое движение в Гражданской войне»[2], у российских историков появилась возможность «учиться у белых авторов». Кому-то эта учеба пошла впрок: увидели свет объективные и хорошо написанные исследования[3]. Но «равнина» (воспользуюсь словечком, которым называли колеблющееся большинство в революционном Конвенте Франции) академической науки, похоже, основательно запуталась и не способна толком что-то объяснить широкой публике, что, собственно, и требуется от историка.
В середине 90-х известный историк П. В. Волобуев высказал мнение, что в каждой гражданской войне есть «две правды». Так было, например, во Франции и в США. Так было и в России. Эту мысль разделили историки, которых я отнес к «равнине»: они, видимо, решили, что быть ни в сих, ни в оных – это на сегодня самая правильная позиция, отвечающая требованиям модного ныне плюрализма.
Хуже всего то, что «равнина» держит в своих руках преподавание истории. Я убедился в этом, познакомившись с тремя учебниками (для вузов), имеющими, как мне сказали, наибольшее хождение[4]. И если бы еще их авторы последовательно проводили идею о «двух правдах»! На деле «красная правда» у них определенно перевешивает. Видимо, они настолько загипнотизированы ею от младых ногтей, что до сих пор не в силах освободиться от этого гипноза. И настолько привыкли к душному воздуху советских аудиторий, что никаким другим уже дышать не могут.
Ибо то, что они пишут, мало отличается от того, что было написано в советских учебниках. Например, что большевики установили в стране «диктатуру пролетариата». А белые-де защищали интересы имущих классов. Или что большевики, при всех претензиях, которые могут быть к ним предъявлены, отстаивали линию «прогрессивного» развития, а белое движение «чем дальше, тем больше скатывалось к жестокой реакции».
Где прикровенно, а где откровенно радуются военным успехам красных. Если белые заняли какую-то территорию, то они ее «захватили». А если красные – то «освободили». Упоминают о «героической обороне Царицына» и ничего – о героическом штурме его белыми, однажды увенчавшемся успехом. Повторяют трафаретные фразы о «Советской России, зажатой в кольце фронтов», хотя на самом деле никакого кольца не было, а были лишь разрозненные фронты, да и те фронтами назвать трудно, потому как у белых слишком мало было для них сил.
Повторяют, что «страны Антанты, организовавшие военную интервенцию, многократно усилили пламя Гражданской войны» – тем, что усилили белых. Но ведь хорошо известно, что прямое вооруженное вмешательство стран Антанты в наши дела было ничтожно малым, а помощь оружием и снаряжением, которую они оказывали (и не бесплатно) белым, много меньше той, на которую последние вправе были рассчитывать – принимая во внимание, что Россия фактически спасла от разгрома западные армии в 14-м году и позже. А по мере того как обозначался перевес красных, западные «союзники» (приходится заключить это слово в кавычки) все более охладевали к Белой России. Были, правда, люди прозорливые, понимавшие, чем победа красных грозит Западу (в Англии, например, это У. Черчилль, Р. Киплинг), но торгово-промышленные круги, думая лишь о сиюминутной выгоде, хотели нормализации отношений с Совдепией, а сильные своим влиянием левые всех цветов и оттенков требовали «убрать руки от Советской России» и перестать поддерживать «реакционных генералов».
А между тем белые были не только наследниками тех, кто спас Запад, но и сами продолжали его спасать – теперь уже от красного нашествия. Если бы летом и осенью 1920-го не существовал крымский фронт, вряд ли поляки устояли бы перед натиском Красной армии. А если бы была оккупирована Польша, тогда, вполне вероятно, пришел бы черед Германии (еще не взяв Варшавы, красные писали на своих знаменах: «На Берлин!»), где существовала сильная коммунистическая партия, а затем еще и некоторых других стран.
И если уж говорить об участии иностранцев в нашей Гражданской войне, тогда в первую очередь надо вспомнить об «интернационалистах» – латышах, венграх, немцах, китайцах и прочих, выступавших, естественно, на стороне красных. До конца 18-го года число их достигало 300 тысяч, что превышало численность всех белых армий вместе с чехами, воевавшими на стороне последних.
Вопрос о терроре особенно важен, учитывая, сколь далекие последствия он имел для российского сознания (и еще больше, вероятно, подсознания). Учебники, о которых идет речь, утверждают, что красный террор был объявлен только в сентябре 18-го года – в ответ на белый террор. Должно быть просто стыдно повторять это советское вранье в наши дни, когда столько литературы уже скопилось на данную тему. Начало красному террору было положено на другой день после Февральской революции, и уже к лету 17-го года он разгорелся вовсю: разве убийства солдатами и матросами своих офицеров, или зверские расправы крестьян с помещичьими семьями, или уличные «окаянства» толп, готовых «шлепнуть» любого, кто им не приглянулся, – разве этот террор был не красного цвета? Большевики годами подбивали массы на подобные действия (справедливости ради следует сказать, что и потакания эсэров и некоторых других левых сыграли тут свою роль).
Когда же они захватили власть, то сразу придали террору государственный размах. Зиновьев заявил, что из ста миллионов населения России десять миллионов являются лишними, из чего следовало, что должно приступить к их ликвидации «при первом удобном случае». Когда же за убийство какого-нибудь Урицкого (которое явилось актом мести, то есть совершилось уже в о т в е т на большевистские зверства) обрекалась казни т ы с я ч а человек, ясно, что это убийство явилось лишь поводом для приведения в действие столь масштабной гекатомбы. Поражает не только размах деятельности красных душегубов, но и невероятная жестокость, которую многие из них проявляли. ЧК была подобна магниту, который притягивал к себе самых мерзких субъектов, каких только можно было найти (и еще чаще, наверное, пробуждал в некоторых людях мерзость, о существовании которой внутри них они прежде и не подозревали), – полубезумных алкоголиков, кокаинистов, изощренных садистов, придумывавших такие пытки, о возможности которых на Руси никто и не догадывался.
Убежденные большевики, которые руководили всей этой вакханалией, были в своем роде антикосмистами: они считали, что мир сей есть одна сплошная неудача (ср. с христианской точкой зрения: мир «лежит во зле», но сам он не есть зло) и надо построить на его месте другой, «правильный» мир. Людишки, населяющие сей неудавшийся мир, вызывали у них только презрение. Поэтому сверху в адрес исполнителей их воли постоянно летели призывы: не «миндальничать» и не «лимонничать» с «контрреволюционерами» (в круг которых мог попасть кто угодно, и не только из числа «избранных» десяти миллионов). Некоторых чересчур зарвавшихся садистов, вызывавших наверху брезгливость, осаживали и даже иногда расстреливали, но только после того, как они успевали вдоволь накуражиться на своих местах. Так, был расстрелян откуда-то взявшийся негр по фамилии Джонстон, в продолжение нескольких месяцев орудовавший в недрах московской ЧК, где он имел обыкновение… сдирать кожу с живых людей.
Ужасы, которыми изобиловала Гражданская война, таковы, что должно пройти еще два-три столетия, чтобы, открывая их для себя, можно было сохранять некоторое душевное равновесие. Тогда хоть можно будет сказать: «Это когда-а-а было».
Если «щегольство кровожадностью», которое Бабель в «Конармии» признал за красными, было для них делом более или менее «нормальным», то на счет белых можно записать лишь стихийные акты жестокости, которые позволяли себе отдельные, невысокие в чинах люди. А белая контрразведка даже мечтать не могла сравниться с Чекой по линии «крутости» – и не только потому, что не имела на сей счет полномочий, но и потому, что почти на всех белых территориях существовала либеральная и социалистическая общественность со своими органами печати, которая следила за тем, чтобы контрразведчики «не зарывались». По-настоящему зверствовали сибирские атаманы, не уступавшие в этом отношении красным; но они фактически не подчинялись Верховному правителю и на все его внушения не реагировали.
В чем действительно стоило бы упрекнуть белых, так это в том, что они не придали террору должного значения. Современный исследователь (сухой рационалист, не испытывающий никаких эмоций ни по отношению к белым, ни по отношению к красным) пишет: «Репрессивные действия были явно неадекватны внутренней опасности для белых режимов и оказались не способны ее устранить»[5].
Что еще удивительно (особенно – в двух из трех названных учебников): краткость, с какою освещается Гражданская война. На все про все – шесть-семь страниц. И это о Главном событии российской истории, имеющем поистине всемирно-историческое значение. В «Красном колесе» Солженицына Варсонофьев (очевидное alterego автора) говорит о нем так: «Ныне происходящее – крупнее Французской революции. Это будет прорабатываться на Земле – не одно столетие». И вряд ли здесь преувеличение.
Но пока, значит, можно «проскочить»?
«Народ стоял в стороне»
Но вот непростой вопрос: не выражали ли большевики, каковы бы они ни были, волю народной массы? Или, во всяком случае, не были ли они связаны с нею, скажем так, одной группой крови? Авторы «Истории отечества» в этом убеждены: советская власть была для народа «своей, родной, защищающей интересы рядового труженика». И разве тот факт, что красные сумели победить в Гражданской войне, не есть ли свидетельство народной поддержки?
Даже историк С. В. Устинкин, симпатизирующий белым, пишет: в Гражданской войне «столкнулись два образа жизни, две правды: идеалы свободы, равенства и социальной справедливости, на выражение которых претендовали большевики, и идеалы белого дела – патриотизма, государственности, защиты духовности и национальной культуры»[6]. Опять «две правды».
Социальная справедливость – не такая вещь, которою можно пренебречь; в наши дни об этом опять приходится помнить. Но существует и понятие-противовес – «божественная несправедливость», по слову Н. А. Бердяева. Вот здесь действительно есть две правды. В русской истории их олицетворяют фигуры барина и мужика (помещика и крепостного крестьянина в первую очередь). С одной стороны, имело место угнетение второго первым; в крайних вариантах – «барство дикое, без чувства, без закона». С другой - «дворянские гнезда» во все возрастающей степени являли себя очагами и приютами культуры, имеющей общенациональное значение, вольно или невольно «подтягивавшими» до своего уровня выходцев из других слоев.
Первая из этих двух правд бледнела с течением времени: факт угнетения отходил в прошлое с отменой крепостного права, а помещичье землевладение стремительно сокращалось и уже в недалеком будущем обещало стать незначительной в количественном отношении величиной. Тем не менее враждебность или, по крайней мере, недоверие к «барам», «физиогномическое» отталкивание от них подспудно сохранялись в народной массе и свою роль в Гражданской войне, конечно, сыграли.
Это тем более достойно сожаления, что угасающая в социальном смысле аристократия, во всяком случае - здоровая, не отмеченная чертами вырождения ее часть сохраняла за собою важную функцию: она «шлифовала» в культурном отношении подымающиеся слои, передавая им лучшие свои качества – понятия о личной чести, готовность к служению и жертвенности и т. д. В первую очередь это касается офицерской среды, чья корпоративная этика уравнивала потомственных дворян с выходцами из крестьян и прочими разночинцами. А в канун Революции не-дворяне в составе офицерского корпуса составляли уже подавляющее большинство (исключениями в этом смысле оставались только гвардия и флот).
Так же обстояло дело и в Белой армии. Подсчитано, что среди участников Первого Кубанского, иначе Ледяного, похода (первый, примерно-героический акт Белого движения) только каждый пятый был потомственным дворянином и только каждый двадцать пятый - помещиком. Остальные – разночинного происхождения. Даже вожди: три генерала, поднявшие знамя Белого дела, Л. Г. Корнилов, М. В. Алексеев и А. И. Деникин - не могли похвалиться голубой кровью; первый из них был казак, к тому же наполовину бурят, два других – внуки крепостных крестьян. (Можно представить, что невзрачный Корнилов в зипуне и старых валенках, пробиравшийся на Дон в переполненном солдатском вагоне, легко мог сохранить свое инкогнито, не выделяясь «физиогномически» среди окружающих.
Но если предубеждение против белых как «бар» (или «буржуев», что совсем уже было нелепо) в народных массах сохранялось, никоим образом нельзя сказать, что большевики для них были «свои». Вероятно, достаточно точно выразился один из персонажей повести Юрия Либединского «Неделя» (1922), большевик: мы для них – что-то вроде колдунов. Самого Ленина революционные матросы считали «шутом гороховым»; Троцкий как «жидовская морда» еще менее был для них «свой». Обоих грозили вздернуть, если они сделают что-то, что им, матросам, будет не по нраву. Так им до поры до времени казалось: что большевистские вожди выражают их интересы или, скорее, прихоти и можно будет легко их скинуть, если появится в том нужда. Так и крестьянству в значительной его части казалось – пока не обрушились на деревню продразверстки и не стали бесчинствовать комбедовцы. Тогда оно дистанцировалось от большевиков, а во многих случаях даже подымалось на восстания против них. Даже рабочие, особенно квалифицированные, чью «диктатуру» якобы осуществляли большевики, чем дальше, тем больше к ним охладевали.
В основной своей массе народ занял выжидательную позицию: ни красный «жених», ни белый не был ему мил и понятен. Показательно, что когда белые наступали, массы красноармейцев перебегали к ним, а когда военное счастье склонялось на сторону красных, отток дезертиров шел в другую сторону.
«Народ стоял в стороне», - констатирует Деникин в «Очерках Русской смуты».
С. Е. Трубецкой в своих воспоминаниях приводит мнение одного белого офицера-разведчика, хорошо знакомого с положением в белых и красных тылах: Белая и Красная армии – два сражающихся скелета, каждый из которых может рассыпаться даже от легкого удара[7]. Вероятно, в определенном смысле это верное сравнение: белая и красная стороны не были «одеты» плотью народной поддержки и потому оставались хрупкими в военном отношении. Моментами казалось, что будет повержен красный «скелет», но в конечном счете оказался повержен белый.
Глядя назад из нашего времени, видим, что болезненный для народных масс вопрос о социальной справедливости реально мог быть решен только на белой стороне. Как именно он решился бы, зависит от того, какие политические силы в нем возобладали бы. Потому что в политическом отношении движение, именуемое Белым, в действительности оставалось разноцветным: в нем были и сторонники самодержавной монархии, и монархисты-конституционалисты, и либеральные республиканцы, и, наконец, социалисты (эсдеки-меньшевики и правые эсеры). Правда, некоторые социалисты не шли на сотрудничество с белыми генералами, но было много других, кто или воевал под их началом, или занимал те или иные административные должности в рамках белых режимов. Да и среди белых генералов, а еще больше офицеров (даже элитных полков) было немало тех, что сочувствовал эсерам. Так что в Белом движении фактически были представлены все цвета политического спектра – кроме цвета безумия.
Впрочем, и красный цвет можно было заметить в белых рядах – только без патологической густоты. Лучшие полки в армии А. В. Колчака – ижевско-воткинские, состоявшие из рабочих, шли в бой под красным флагом, хотя для официальных церемоний выстраивались все-таки под триколором.
Кто же в таком случае были белые? Объединяло ли их что-то, кроме антибольшевизма? Имелось ли у них свое Лицо? И главное: какое завещание они нам оставили?

0

16

«Как ныне сбирается вещий Олег…»
Критики Белого движения любят цитировать В. В. Шульгина, сказавшего, что его начинали «почти святые», а заканчивали «почти бандиты». Но из сказанного не вытекает, что первые с течением времени превратились во вторых. Хотя бы уже потому, что заканчивали Белое движение, за малым исключением, физически другие люди. Дело в том, что добровольцы, офицеры и солдаты, составлявшие костяк Белой армии, были относительно немногочисленны (даже в период деникинского наступления на Москву число их не достигало 20 тысяч – по меркам 17-го года это примерно одна дивизия), а так как белое командование стопроцентно могло полагаться только на них, оно постоянно бросало их на самые ответственные участки фронтов. Без малого три года элитные части – корниловцы, алексеевцы, марковцы, дроздовцы – почти не вылезали из боев. Естественно, что они несли огромные потери. Некоторые подразделения полностью обновляли свой состав в продолжение нескольких месяцев. Неудивительно, что, когда дело подошло к финалу, подавляющее большинство тех, кто начинал Белое движение, или полегло на полях сражений, или превратилось в инвалидов.
О тех, кто его кончал, я скажу ниже; пока же замечу, что, приводя слова Шульгина о «почти бандитах», следует помнить, что белые, естественно, сохраняли традиционные черты русского человека, среди которых не последнее место занимала склонность к самооплевыванию.
Начало начал Белого движения связывается с приездом генерала Алексеева на Дон 2 ноября (15-го по новому стилю) 17-го года, где он приступил к формированию добровольческих отрядов. А как реальная военная сила белые заявили о себе в период легендарного Ледяного похода. В ночь на 10 февраля 18-го года[8] с песней «Как ныне сбирается вещий Олег» новорожденная Добровольческая армия выступила из Ростова в южном направлении – пока лишь с целью сохранить себя от наседавших на нее со всех сторон красных. Первые двадцать верст впереди шел пешком Корнилов: вчерашний главнокомандующий четырнадцатимиллионной армией возглавил войско, которое впору было назвать потешным, если исходить из его численности: всего-то три тысячи человек.
Но воевали «потешные» примерно. Вероятно, это было последнее русское войско, которое побеждало уменьем, а не числом. Добровольцы считали достойным себя противника, имевшего пяти-, десяти- и даже двадцатикратный перевес в численности. Их вели лучшие русские генералы, прошедшие Германскую войну и сумевшие быстро понять и освоить специфику войны гражданской[9]. Среди них были самые отчаянные офицеры, подобно древнему герою не спрашивавшие «сколько врагов?», но – «где они?». Не кто иной, как председатель Реввоенсовета республики признавал: «Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, совершали чудеса»[10].
Но Добровольческая армия держалась не только уменьем, но и духом своим. А дух ее был довольно сложным. Потому что пестрым был ее состав. «Поручик Голицын» и «корнет Оболенский», чьи образы ассоциируются с набриолиненными проборами, аксельбантами и звяканьем шпор, – не самые характерные для нее фигуры. Вообще кадровое офицерство, имевшее здесь, кстати, далеко не блестящий вид, составляло в ней (как и в самой императорской армии начала 17-го года) относительно небольшое меньшинство. Больше насчитывалось офицеров военного времени, получивших ускоренное образование в школах прапорщиков, а это были, как правило, люди интеллигентных профессий. Много было юнкеров и кадетов, самым великолепным образом завершивших историю военных учебных заведений царской России. Но рядом с юнкерами шли студенты. И не только студенты, но и гимназисты старших классов. И даже гимназистки (и не только в качестве медсестер, но и в строю). И еще оставшиеся ударницы прапорщика из крестьян Марии Бочкаревой (в октябре 17-го, напомню, защищавшие Зимний дворец). И еще черкесы под зеленым знаменем пророка и верные Корнилову текинцы (туркмены).
Многие и, вероятно, большинство из тех, кого приняла в свои ряды Добровольческая армия, – и это относится как к периоду Ледяного похода, так и ко всему последующему периоду, – изначально приветствовали революцию. Пишет участник Белого движения П. И. Залесский: «С падением Самодержавия многие мечтали о Новой России <…> чистой, грамотной, трудолюбивой, честной, благородной и деловитой; России – богатой знаниями и талантами; России – могучей, красивой и стойкой. Но судьбе угодно было дать миру иное зрелище. Судьбе угодно было держать Россию в собственном плену и бить ее ее же руками – сначала с помощью легкомысленных и бездарных людей, подготовивших ее (1)неготовность(2) к мировому экзамену; потом – с помощью глубочайших канцеляристов и эпикурействующих бюрократов, окончательно провалившихся на этом мировом экзамене; затем – с помощью смеси: авантюристов и фантазеров с пропойцами, каторжниками и кокаинистами <…>»[11] Разочарование постигло не только тех, кто отдавался прекраснодушным мечтаниям, но и кое-кого из тех, кто активно боролся с «проклятым царизмом»: среди участников Ледяного похода было несколько бывших политических ссыльных. На опыте они убедились, что, как позднее скажет Курцио Малапарте, свобода может так же вонять, как и рабство.
Еще один участник Белого движения, первопоходник (так стали называть участников Ледяного похода) Роман Гуль: «Я видел, что у прекрасной женщины Революции под красной шляпой, вместо лица, – рыло свиньи»[12].
Показателен путь, пройденный И. А. Ильиным, ставшим ведущим идеологом Белого движения: весной 1905 года он выступил с брошюрой «Бунт Стеньки Разина», где прославлял деяния этого «вождя народной обороны». Как может выглядеть на деле «народная оборона», Ильин убедился уже в продолжение следующих нескольких месяцев. Другой ведущий идеолог Белого движения, П. Б. Струве, поначалу был, как известно, социал-демократом и тоже резко поменял ориентацию, выступив, в числе других авторов, в сборнике «Вехи».
Когда-то мне довелось разговаривать с двумя бывшими офицерами Белой армии, вынужденными к эмиграции (один из них, марковец и первопоходник, искалеченный в бою под Кромами осенью 19-го, приходился мне двоюродным дядей по материнской линии[13]). Я спрашивал: почему вы вступили в Добровольческую армию? Оба ответили примерно одно и то же: потому, что это было «естественно», потому что «иначе было нельзя». Почему же тогда вас было так мало? – подумал я.
Коль скоро Революция обернулась «мировым позором» (Струве), наиболее проницательные люди из числа тех, кто первоначально ей сочувствовал, «перекрестили» ее, вместо французского имени (Революция) дав ей русское: Смута. Это имя вроде бы подсказывало и способы борьбы с нею. Первые из тех, кто уходил на Дон, возмечтали, что вот-вот появятся «новые минины и пожарские», которые, подняв знамя Белой борьбы, сразу пойдут на Москву, а смятенный и на время ослепший народ быстро опомнится и будет слать своих сынов в «новое всенародное ополчение», перед которым побегут большевики, яко надраенные черти.
Их ждало еще одно разочарование. Появились «новые пожарские», но без «мининых» и без «всенародного ополчения». Уже в Ростове добровольцы ощутили свою изолированность. Богатый город оставил их почти без средств (красные, со своей стороны, ни от кого не ждали финансовых поступлений, они просто реквизировали все, что им было нужно) и, если не считать пылких гимназистов, почти не дал им новых воинов. Покидая Ростов – в сторону, противоположную Москве, – обтерханное добровольческое войско шло мимо сияющих магазинов и ресторанов, мимо жуирующей вечерней толпы, где было немало офицеров, неведомо на какие средства живущих (из примерно 400 тысяч офицеров старой армии едва каждый десятый вступил в Белую армию – и это считая не только добровольцев, но и мобилизованных, коих потом стало значительно больше), со всех сторон встречая или недоуменные, или опасливые, или злые взгляды. Наверное, кое-кто из тех, кто шел в строю, в те минуты примеряли на себя некрасовские строки, получавшие совершенно новый смысл: «от ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови» они уходили «в стан погибающих за великое дело любви». «Грозной любви», как впоследствии скажет Ильин.
Впереди их ждали не только неудачи, но и победы, иногда блестящие победы, но уже с первых дней ко всем их упованиям – судя по многочисленным воспоминаниям – примешалась горечь. Вообще, психология добровольчества – чрезвычайно интересная вещь (и здесь будет над чем поработать историкам грядущих лет): это была единственная в истории России дружина, стихийно воспроизводившая черты рыцарского ордена. Высокий тон здесь задавала молодежь, составлявшая в дружине подавляющее большинство: она привнесла в общее дело нерастраченный заряд идеализма, энергию воображения и жажду действия. Чины здесь не имели значения[14]. Добровольческая армия, точнее, ядро ее складывалось как суровое мужское братство, целиком нацеленное на борьбу и руководствующееся высокими моральными принципами. Добровольцы, к примеру, могли своего же белого казака поднять на штыки, если он был уличен в грабеже; хотя в условиях Гражданской войны позариться на чужое добро становилось едва ли не «нормальным» делом. Почти столь же «нормальными» становились легкие связи; а вот добровольцы за некорректное отношение к женщине исключали из своих рядов любого, каковы бы ни были его чины и заслуги.
Подобно каким-нибудь тамплиерам, эти «рыцари бедные», вступая в Добровольческую армию, принимали присягу, в числе прочих обязательств содержащую отречение от всех личных уз (включая семейные). А в период Ледяного похода кое-кто из его участников даже предлагал назвать его Крестовым (предложение не прошло).
Непомерность задач, которые поставила перед собою эта, в сущности, горстка людей, придавала некоторый оттенок обреченности – не Делу, которому они служили, но им самим, конкретным его протагонистам. «Идем к черту за синей птицей» - этими словами, сказанными им в самом начале Ледяного похода, генерал С. Л. Марков выразил общее ощущение нависшего отовсюду suspense а, зловещей неопределенности. Смерть представлялась наиболее вероятным «призом» для каждого из добровольцев. Корниловцы даже носили нарукавные повязки, где на фоне голубого щита изображен был череп с костями – так они подчеркивали, что считают себя смертниками.
Н. В. Устрялов одним из первых указал на связь этого явления с традициями революционной интеллигенции: многие смертники за Белую идею, писал он, были прежде смертниками за идею освобождения (или, добавлю, были в некотором смысле духовными продолжателями тех смертников); хотя выходили из числа последних также и смертники за Красную идею[15].
Психологический портрет добровольцев будет неполным, если не сказать, что «мальчишкам», которые составляли среди них большинство, не было чуждо и соответствующее их возрасту мальчишество: они могли, например, напиться в ресторане и, напившись, садить из револьверов по люстрам. Но потом покорно шли за патрулем, отводившим их на гауптвахту.
Замечание «в сторону». В следующие сто лет Гражданская война, я уверен, послужит кладезем сюжетов, которые будут разрабатываться художественной литературой, кинематографом и т. д. Ледяной поход остается первым и главным событием Гражданской войны, поэтому все, так сказать, софиты в первую очередь должны быть направлены на эту ломаную линию, протянувшуюся между Ростовом и Екатеринодаром, но дальше панорама борьбы расширяется фантастически – от того самого Замостья до Чукотки. Вообще-то основные события по-прежнему развертываются на Юге, Восточный фронт белых оказался слабее по целому ряду причин (среди которых – недостаток преданных офицерских кадров[16] и способных генералов; В. О. Каппель – из немногих исключений), но пищу для воображения он дает нисколько не меньшую. Кстати говоря, Сибирь, если не считать крайне южной ее полосы, только теперь по-настоящему была втянута в ареал европейской, вообще человеческой истории. Великая тайга до тех пор «безмолвствовала», теперь она шепотом «рассказывает» о страшных, но и героических делах, творившихся в ее сумрачном лоне; сам Гомер здесь не заскучал бы.
Дальше – море
От начала Белого движения перенесемся в его конец. Крымская эпопея Врангеля не просто завершает его, но и впечатляет своею непреклонной уверенностью в том, что «продолжение следует».
Вероятно, впервые Белое движение обрело наиболее достойного себя вождя. Предыдущим, Колчаку и Деникину, чего-нибудь, да не хватало. Интересную характеристику Колчаку дал работавший с ним и потому хорошо его знавший Устрялов: «...боюсь – слишком (1)честен(2), слишком (1)хрупок(2), слишком (1)русский интеллигент(2) адмирал Колчак для (1)героя истории(2)[17]. Для Колчака, по мнению Устрялова, был органически неприемлем принцип «цель оправдывает средства», которому всегда следовал Ленин. Замечу, что эти строки написал уже «покрасневший», уже склоняющийся на сторону победителей Устрялов, уже «убоявшийся» честности (и самое это понятие заключающий в кавычки) и готовый на компромисс с циничным Лениным. Но даже принимая во внимание то обстоятельство, что политика не всегда может подчиняться велениям этики, трудно ставить в вину Колчаку неприятие цинизма. Чего действительно ему не хватало – и о чем говорил он сам – это «порядочных людей» вокруг него.
Деникин, как уже сказано, был талантливым полководцем (Колчак в сухопутных операциях вообще плохо разбирался), но в политике ощущал себя немного «не в своей тарелке». Шульгин остроумно уподобил его легендарному Гостомыслу, который однажды призвал на Русь варягов: «Придите володети и княжити над нами!» С этим предложением Шульгин обращался к вел. кн. Николаю Николаевичу (тот отказался) и к Колчаку. А вот Врангель, пишет Шульгин, – психологический тип Рюрика, который согласился «придти и володеть».
Любопытная, однако, подробность: и Врангель, и оба его идеологических оруженосца, Ильин и Струве, будучи, все трое, глубоко русскими по духу людьми, в то же время кровно, хотя бы и отдаленно, связаны с «варягами»: Врангель и Струве – немецкого происхождения по отцовской линии, у Ильина мать – немка.
Положение дел, при котором Врангель согласился «володеть», было хуже некуда. Выступая на Военном совете 22 марта 20-года, где ему был предложен пост главнокомандующего, он сказал: «По человеческим соображениям почти никаких надежд на дальнейший успех добровольческого движения. Армия разбита. Дух пал. Оружия почти нет. Конница погибла. Финансов никаких. Территория ничтожна. Союзники ненадежны. Большевики неизмеримо сильнее нас и человеческими резервами, и вооруженным снаряжением»[18]. «Союзники» считали, что Белое движение исчерпало себя, советовали Врангелю немедленно капитулировать.
То, что происходило в продолжение следующих месяцев, некоторые историки называют чудом: белые не только удерживали Крым, но и перешли в наступление, на время освободив от красных значительную часть Южной Украины. Врангель не только восстановил дисциплину в армии, но и, впервые за все время существования белых режимов, навел некоторое подобие дисциплины в тылу, расстреливая грабителей и мародеров и обеспечивая более или менее исправное функционирование государственного аппарата на всех его уровнях. Но, ожет быть, еще удивительнее другое: оставаясь (несмотря на некоторые военные успехи) прижатым к морю, Врангель начал строить новую, Белую Россию. Как если бы он уже победил.
Предыдущие белые режимы держались принципа «непредрешенья» или, иначе, «неназыванья», исходя из того, что после военной победы соберется Учредительное собрание, которое и решит, какою быть России. Этот безупречно корректный принцип мог, однако, восприниматься и как пробел (где корень слова – синоним пустоты), как незаполненная графа в анкете. А Врангель взял на себя смелость приступить к заполнению пробела, проведя некоторые реформы, важнейшими из которых были земельная и земская. Первая закрепляла за крестьянами помещичьи земли, которыми они уже де-факто владели. Вторая закладывала фундамент политического устройства будущей России.
Относительно верхних его этажей Врангель оставался на позиции «непредрешенья», хотя своих монархических симпатий не скрывал. Вообще по мере того, как шла Гражданская война, монархические настроения среди белых усиливались, захватывая и тех из них, кто в начале ее как будто твердо стоял за республику (и кого левые
т о г д а совершенно напрасно обвиняли в приверженности идее монархии). Интуитивно они приходили к тому, о чем в эмиграции очень четко сказал Струве: «Мы недостаточно понимали (до революции. – Ю. К.) глубокую органическую связь между русской (1)исторической властью(2) (=(1)царизм(2), по французскому слову, которое в русский обиход, если не ошибаюсь, ввел Герцен, вообще грешивший галлицизмами) и реальной русской государственностью и культурою»[19]. О том же писал и Н. А. Бердяев: «Когда была вынута идея царя из души народа, душа рассыпалась, исчезла всякая дисциплина, всякая скрепа, все показалось дозволенным»[20].
В наши дни идея царя, скорее всего, изжила себя, но в тот период реставрация монархии, конечно конституционной, была бы, вероятно, наилучшим решением для России (благо и кандидат на престол имелся вроде бы достойный: вел. кн. Николай Николаевич). И вероятно, к этому шло бы дело в случае победы Врангеля, теоретически еще возможной (не задерживаюсь на этом, так как перечисление всех «если бы не кабы да не но» заняло бы слишком много места). Хотя в его окружении высказывалась мысль, что на первое время монархия должна быть ограничена не конституцией, а диктатурой белого генерала, то есть, очевидно, того же Врангеля: потому что в случае подавления революции репрессии неизбежны, а царь не должен запятнать себя кровью, перепоручив это неблагодарное дело фактическому диктатору. Репрессии действительно были неизбежны. С. Л. Франк еще весной 18-го года писал о «психологической естественности жесточайшей реакции после всего совершившегося»[21]. Если бы победили белые, наверное, были бы поставлены «к стенке» сотни тысяч. Но тем самым сохранили бы жизнь миллионы и миллионы (и в их числе ценнейшие для страны особи), уничтоженные позднее Сталиным.
Будучи нисколько не менее принципиальным, чем Колчак или Деникин, Врангель в то же время показал себя реалистом в политике. Например, первые двое ни на йоту не отступали от лозунга «Единой и Неделимой» (исключение было сделано только для Польши), а Врангель внес в него некоторые коррективы. Он признал, что Украина имеет право на автономию (а подавляющее большинство украинцев большего тогда и не желали), согласился даже на восстановление Запорожского казачьего войска, вел переговоры с потомками Шамиля о создании автономии на Северном Кавказе и, вероятно, пошел бы на аналогичные уступки в отношении других национальных меньшинств.
К несчастью, слишком мало времени было отпущено Врангелю. Осенью красные сосредоточили на Южном фронте силы, в несколько раз превосходящие силы белых. И это уже не были расхристанные полчища 18-го года, теперь у них был уже достаточно крепкий костяк в лице генералов и офицеров старой армии (одни пришли к красным добровольно, большинство – вынужденно). Белые защищались отчаянно, элитные части – все те же корниловцы и алексеевцы, марковцы и дроздовцы – постоянно перебрасывались с одного участка фронта на другой, спасая положение то тут, то там, но перебороть красных уже не было сил. Оставался путь отступления – в Севастополь и дальше – в море. Но таковой исход Врангелем с самого момента его прихода во власть был предусмотрен.
Что особенно впечатляет у Врангеля - это его уверенность в правоте Белого дела и конечной его победе. Крымская эпопея для него – не эпилог Белой борьбы, но всего лишь эпизод, за которым должно последовать продолжение. Поэтому он заранее продумал эвакуацию и осуществил ее «на пятерку» - по контрасту с новороссийской катастрофой, когда множество белых воинов и беженцев осталось на берегу, и еще большей катастрофой, какою обернулось отступление белых по великому сибирскому тракту. Почти в полном составе армия была вывезена в Турцию и позднее, когда она была распущена, то продолжала существовать виртуально, готовая в любой момент собраться под свои знамена. Почти два десятка лет, вплоть до Второй мировой войны, белый «часовой» до рези в глазах всматривался в направлении оставленного им берега: не пришел ли час вернуться, чтобы продолжить вооруженную борьбу.
Увы, этот час так и не наступил. Несчастьем было для проигравших навсегда остаться без родины, но еще большие несчастья ожидали родину, оставшуюся без проигравших.
И все же Белая борьба не прекратилась и дальше. На исходе того же 20-го года Шульгин – политик-практик, не мыслитель – точно оценил перспективу: «Белая Мысль победит во всяком случае»...[22].
За что они боролись
В эмиграции белые часто винили самих себя в том, что у них не сложилось идеологии, которую они могли бы противопоставить идеологии большевиков; потому-де и проиграли. Но идеология большевиков, основанная на сугубо головных схемах, отнюдь не обладала доходчивостью; они брали другим – нахрапом, броскими лозунгами, изворотливо менявшими одну ложь на другую, настойчивым пробуждением отложенных «запасов» самой черной зависти и злобы, всегда дремлющих в человеках. При этом они выступали в обносках шестидесятников – «наивных благодетелей человечества», как сказал о них Г. П. Федотов, глуповатых, чуждых высокой культуры, но гуманных и демократически ориентированных. Для большевиков это были именно обноски с чужого плеча.
Что касается белых, то их политическая «многоцветность» не позволяла им выработать какую-то единую идеологию. Тем не менее общая платформа у них была (хотя социалисты могли считать ее своею лишь частично) – назовем ее метаидеологической.
В статье 1926 года «Белая идея» Ильин писал: «Белое дело требует, прежде всего, белого духа. <…> Дух может и не иметь политической программы; но он имеет свои основоположения, свои неоспоримые аксиомы. Формулировать эти аксиомы значит вы-говорить нашу идею. Эта идея редко нами выговаривается; но живет она во всех нас, в нашем чувстве, в нашей воле, в наших поступках»[23]/ Попробую выговорить эту идею, глядя с «высоты» сего дня.
Но прежде о том, почему белые называли себя белыми. У Ильина можно найти чисто русскую этимологию слова «белый», но ведь было и другое его значение, «переводное» - с французского. Известно, что впервые «Белой гвардией» назвал себя отряд студентов, сформированный в дни октябрьских (точнее, 27 октября – 3 ноября) боев в Москве на территории университета. Студенты – люди ученые, историю знали.
Несомненно, французский пример витал перед глазами некоторых участников Белого сопротивления. Вот что писал один из них, офицер-дроздовец Я. Репнинский:
Несем мы знамя с белой лилией,
Девиз наш: мир и чистота,
В нем труд, любовь и красота,
В нем к голубому небу крылья[24].
Близкий мотив находим и в «Лебедином стане» Цветаевой:
Бледный праведник грозит Содому
Не мечом – а лилией в щите!

0

17

Лилия в ее геральдическом «призвании» - не нашего поля цветок. Белое знамя с тремя золотыми лилиями – знамя Бурбонов и, соответственно, французской контрреволюции, ставившей перед собою чисто реставраторские цели. Между тем наше Белое движение, как уже говорилось, далеко не было реставраторским; или, точнее, чисто реставраторские вожделения испытывало лишь незначительное меньшинство его участников.
Тем не менее было нечто общее, что объединяло французскую контрреволюцию с нашим Белым движением в основном его течении[25]. Это общее можно определить как почитание Духовной вертикали и чувство преемственности, связывающее настоящее с прошлым; выборочным, скажем так, прошлым. Казалось бы, французская аристократия, давно уже ставшая скептической и фривольной, не лучшим образом была подготовлена к тому, чтобы противостоять революционному богоборческому режиму. Но революция преобразила ее: как позднее выразился Ш. Монталамбер, аристократы вспомнили, что они потомки крестоносцев и не должны уступать семени Вольтера. И надо отдать им должное: они хотя бы показали, что умеют достойно умирать на эшафоте.
Французская контрреволюция, в отличие от нашего Белого движения, отвергала демократическую горизонталь. Лишь позднее, на протяжении XIX века, французская мысль, в лице Шатобриана, Токвиля, Тэна и некоторых других авторов, пришла к тому, что можно и должно сочетать демократическую горизонталь с Духовной вертикалью. Шатобриан, например, писал, что «надо суметь примирить гражданина Сципиона с шевалье Баярдом»[26].
В нашем Белом движении демократическая горизонталь с самого начала обозначилась очень четко. Примечательно, что в первых после Октябрьского переворота выступлениях Ильина среди принципов, на которых должно быть основано антибольшевистское движение, впереди поставлены «право» и «гражданские свободы», а также «родина». Потом вперед вышла «вера», но «право» и «гражданские свободы» остались на достойных местах.
А нужда в Духовной вертикали остро ощущалась даже теми, кто ранее проявлял в вопросах религии индифферентность. У французских революционеров, включая якобинцев, что-то от Духовной вертикали еще сохранялось – в культурных отражениях. Французские «сципионы» культивировали «римский дух», постоянно апеллировали к Цицерону и Катону, депутаты Конвента по торжественным дням надевали на голову лавровые венки и т. п. Робеспьер провозгласил «добродетель» началом начал Республики, и сколь ни изуверским было ее понимание у лидера якобинцев, даже оно выигрывает в сравнении с грубым материализмом большевиков, испытывавших презрение к человеку, которое не могли скрыть и шестидесятнические обноски.
Это было презрение к человеку как таковому, даже независимо от его классовой принадлежности. Разница между «нашими» и «ненашими» для них состояла лишь в том, что вторых при случае с легким сердцем можно было пустить в расход, а первые годились на то, чтобы стать кирпичиками в безликой кладке будущего коммунистического общества.
Даже якобинский террор выглядит бледным в сравнении с большевистским. «Народные» расправы во Франции и России мало чем отличались друг от друга, но система государственного террора у якобинцев не была такой лютой, как у большевиков (хотя, конечно, и среди них находились отдельные любители «зла ради зла», вроде члена парижской секции Пик бывшего маркиза Сада). Якобинцы не применяли пыток; не пилили кости, не опускали в котел с кипятком и т. п. (что не было редкостью в застенках ЧК, по крайней мере в ранний период ее существования). Они не ставили специальной целью унизить человека. Можно было взойти на эшафот с «гордо поднятой головой» и, при желании, с пением «Марсельезы». Для сравнения: С. П. Мельгунов в «Красном терроре в России» сообщает о факте, когда в Одессе везли на грузовике сложенных штабелями, как дрова, арестантов и те… пытались петь «Русскую Марсельезу».
Для большевиков унижение было самоцелью. Уже в начале существования ЧК кто-то там отдал приказ о том, что осужденные к расстрелу обязаны перед казнью раздеваться догола. Даже престарелые генералы. Даже женщины. Зачем? Единственно для того, чтобы в последнюю минуту жизни они почувствовали себя глубоко униженными. Это в случае, когда расстрелы совершались, так сказать, на пленэре. Для случаев, когда они совершались в застенках, этот кто-то приказал ставить казнимых на колени лицом к стенке и в таком положении получать пулю в затылок (данная практика сохранилась и в сталинском НКВД). Что должны были чувствовать те из них, кто мечтал встретить смерть грудью и самому скомандовать «Пли!» - как это описывалось в романах доброго и уже безнадежно старого XIX века?
Что уж тут говорить о разных «мелочах», вроде случаев, когда офицерских жен заставляли чистить солдатские нужники – непременно г о л ы м и р у к а м и.
Такой разгул человеческой низости явился результатом опустошения души, утратившей представление об Ordo (лат.) – порядке бытия, закрепленном в христианстве (иерархия Господств и Сил) и отраженном в культуре. Место Ordo занял «наоборотный» порядок, диктующий, как это экспрессивно описано в том же «Лебедином стане»,
Рыбам – петь, бабам - умствовать, птицам – ползть,
Конь на всаднике должен скакать верхом,
Новорожденных надо поить вином,
Реки – жечь, мертвецов выносить – в окно,
Солнце красное в полночь всходить должно,
Имя суженой должен забыть жених…
Восстановить достоинство личности и с нею достоинство нации стало задачей Белого движения. «В сущности, – писал Шульгин, - вся белая идея была основана на том, что (1)аристократическая(2) честь нации удержится среди кабацкого моря, удержится именно белой, несокрушимой скалой… Удержится и победит своей белизной. Под аристократической честью нации надо подразумевать все лучшее, все действительно культурное и моральное, порядочное без кавычек»[27].
Вероятно, Кармазинов в «Бесах» Достоевского был близок к истине, когда говорил: «Вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести». Русские революционеры отрицали существование Духовной вертикали, а понятие чести жестко к ней привязано; ибо честь есть возможность и право уважать себя перед Лицом Божиим – и в этом смысле подавать пример другим[28].
Достойно внимания, что белое командование разрешило дуэли (хотя, конечно, не поощряло их: каждый воин был на счету). Дуэль, это наследие рыцарских времен, служила одним из средств поддержания чувства чести.
Тот же Шульгин в другом месте называет белых («настоящих белых») «рыцарственной горстью» и пишет, что противостояли ей даже не столько «Красные», сколько «Серые и Грязные»: «Серые своим тупым равнодушием создавали вокруг нее вязкую гущу, сковывающую движения...»[29]...
Внутри Белой идеи вызревала рыцарская идея, как ее органическая часть и ее острие. Она вызревала стихийно – в рядах Белой армии и сознательно – у мыслителей, близких к Белому движению.
В булгаковской «Белой гвардии» Алексей Турбин видит сон, в котором хорошо знакомый ему белый полковник Най-Турс (тоже, между прочим, с «варяжской» фамилией полковник) предстает в неожиданном обличье: «Он был в странной форме: на голове светозарный шлем, а тело в кольчуге, и опирался он на меч, длинный, каких уже нет ни в одной армии со времен Крестовых походов. Райское сияние ходило за Наем облаком».
Похожий сон видят наяву самые зоркие из числа мыслителей тогдашней России. В одних случаях констатируется недостача рыцарского духа в русском прошлом – но, значит, и необходимость ее восполнения.
Бердяев: «<...> в русской истории не было рыцарства, и потому не прошла Россия через закал и дисциплину личности, через культуру личной чести»[30].
Франк: «Нам недостает, в смысле личной культуры, духа религиозно-просветленной действенности – духа истинного рыцарства»[31].
В других случаях необходимость рыцарства на будущее формулируется в виде категорического императива.
В. Н. Муравьев (известный юрист и публицист): «Против Руси нечестивой, Руси разбойной поднимается Русь рыцарская. Русь рыцарская – это возрожденная, новая русская интеллигенция»[32].
Ильин: «России нужны рыцари. В этом все»[33].
Но что должно быть написано на щите? Пора сформулировать Белую идею (метаидеологическую, напомню), какою она представляется сегодня: это защита и укрепление основ европейской цивилизации (в некоторых своих аспектах поколебленных ныне в самой Европе) и в ее рамках – «русского духа»; защита веры от воинствующего неверия и культуры от варварства. Что-то здесь «устарело»?
Донести сквозь годы
К сожалению, воспринять «послание», которое оставило нам Белое движение, мешают сильные помехи, создаваемые эпохой, начавшейся с возвышения Сталина и закончившейся в начале 90-х. Эта эпоха, занимающая сейчас огромное место в общественной памяти, – сложная, вернее запутанная, представляющая собою специфические конфигурации добра и зла, с которыми еще долго будут разбираться историки. Запутанными остаются ее связи с большевизмом времен Гражданской войны.
Надо донести сквозь годы Белый зов, отделив его от последующего «шума времени», подобно тому как это делают звукооператоры, отсекая все то, что в данный момент является лишним.
Что сталинский режим явился наследником режима Ленина - Троцкого – это факт, лежащий на поверхности. Но что наследник обошелся с доставшимся ему наследством совсем не так, как предполагалось, иначе говоря, что сталинский режим был по-своему контрреволюционным – это тоже факт, который до сих пор как-то микшируется. Чему сильно поспособствовала советская пропаганда, убеждавшая, что Сталин идет путем Ленина, никуда с него не сворачивая. С другой стороны, в эмиграции, смутно различая, что происходит за упавшим в начале 30-х железным занавесом, тоже, как правило, не видели между ними существенной разницы. Хотя, казалось бы, почти поголовное (за малым исключением) истребление большевиков времен Революции и Гражданской войны (в 30-е годы ставших «старыми большевиками») показывает, что Сталин был им уже не «товарищ», а враг, притом враг принципиальный, уводящий далеко от того пути, что был предусмотрен Лениным.
Даже Солженицын эту разницу приглушил, почти стер – из опасения, чтобы кто-то не противопоставил плохому Сталину хорошего Ленина. Разумеется, оба были плохи, хуже некуда, но плохи каждый по-своему.
Криптотелеологический план истории остается недоступным для смертных, но можно взять на себя смелость предположить, что Сталин затем был послан, чтобы покарать большевиков более жестоко, чем это могли бы сделать белые, связанные соображениями гуманизма и требованиями права. Если бы победили белые, часть большевиков опять ускользнула бы за границу (осенью 19-го, когда Деникин приближался к Москве, они к этому и готовились), а те, которые были бы осуждены и расстреляны, по крайней мере получили бы возможность умереть «красиво» - с мыслью, что гибнут они за правое дело, которое рано или поздно восторжествует. А в сталинских застенках им пришлось испытать унижения, глубину которых задали они сами: под пытками признаваться, что они контрреволюционеры и шпионы и в качестве таковых должны быть прокляты народом. Думаю, что им это было горше смерти.
И если рискнуть смотреть на дело «с точки зрения Бога», может быть, и наше несчастное крестьянство поплатилось при Сталине за прежние свои буйства.
В данном конкретном случае я готов был бы поверить в гегелевский «хитрый разум истории», если бы в иных случаях он не показал, что он совсем не такой хитрый и даже вовсе не разум.
Сталинская эпоха – время смешений, двоений, подмен. Она продолжает говорить на языке Ленина - Троцкого (при том, что второй из них был предан проклятию) потому, что другого просто не знает. Но доверяет только непосредственным ощущениям и «внутренним голосам». Формирующийся, путем естественного отбора, правящий класс, номенклатура, исключив из своих рядов «старых большевиков» (отдельных из них приручив), стихийно воспроизводит старый московский тип, то есть тип Московской Руси, о котором писал Федотов, – «сплав северного великоросса с кочевым степняком», упрямый, выносливый, примитивный, не рассуждающий, а принимающий на веру несколько догматов, на которых держится его нравственная и общественная жизнь. Едва ощутив свои возможности, этот класс немедленно приступил к муравьиной работе по воссозданию государства.
Об иных пряхах говорили в старину: когда пряли, на медведя глядели, потому и пряжа вышла космата. Подобным же образом строители нового государства исподволь глядели во тьму времен, выискивая там образцы, классиками марксизма на будущее время не предусмотренные. Все мыслящие люди ждали реакции в той или иной ее форме, но т а к о й реакции, кажется, никто не ожидал. Поразительно, сколь легко была «расколдована» прежняя система власти (на другой день после отречения Николая II многие солдаты отказывались ему козырять и называли его, с усмешкой, «господин полковник»), но еще более поразительно, что новому режиму удалось возобновить и усилить «гипноз власти». Каковой, надо это признать, в ограниченной дозе необходим для успешного функционирования государства.
Самым слабым местом нового режима стала голова, вообще то, что называется духом. В духовном смысле сталинщина была «окаменевшим хаосом», по удачному выражению Д. С. Мережковского. Это не то состояние, которое позволяет чувствовать себя сколько-нибудь уверенно на историческом пути. Поэтому «наш» Левиафан («чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй»)[34] был чрезвычайно пуглив, даром что обвесил себя оружием с головы до ног. И потому обвесил себя оружием, что был пуглив. Его пугали все мировые ветры, которые, как он верно чувствовал, непременно должны были принести какую-нибудь «заразу». Он боялся даже смотреть себе под ноги – в те воды, из которых сам вышел. Один французский историк справедливо заметил, что большевики (он имел в виду сталинцев) не только дают готовые ответы на все вопросы, они пытаются стереть следы вопросов.
Он боялся даже белых, побежденных на полях сражений. В продолжение 20-х годов у нас еще переиздавались, хотя бы и с купюрами, воспоминания участников Белого движения, выходившие на Западе (всего появилось несколько десятков таких книг). К концу этого периода всякие перепечатки такого рода прекратились: «советским людям» незачем было знать правду о Гражданской войне, хотя бы и в усеченном виде. В стране создавался миф о Гражданской войне, художественно оформленный, соответствующий вкусам новой генерации, сочетавшей некоторые темы коммунистической идеологии с элементами консерватизма. Эти новые поколения «советских людей» верили, что «Сталин следует заветам Ленина» и что победа красных в Гражданской войне открыла путь к народному счастью. Эйфория 30-х, «спущенная» сверху, но довольно широко поддержанная снизу, смутила даже некоторых эмигрантов, впечатленных витальностью нового строя. Хотя витальность-то была мнимая или, во всяком случае, преходящая. Не получив должного воспитания и не имея духовного стержня, новый правящий класс, проделавший путь «из нигилистов в сатрапы» (воспользуюсь выражением Лескова), обречен был уже в скором, по историческим меркам, времени начать разлагаться и разлагать подначальных ему и в конечном счете привел страну к тому печальному состоянию, в котором она сейчас пребывает.
Но до поры до времени некоторые свершения «советские люди» могли записать в свой актив. В первую очередь это, конечно, выигранная война с Германией.
Но вот вопрос: какая армия одержала победу над Германией? Это никоим образом не РККА 20-го года. Ту армию фактически разгромил Сталин – опять-таки более решительно, чем это могли бы сделать белые. Уничтожить почти весь высший командный состав армии, практически всех комиссаров высших звеньев, большую часть командиров и комиссаров средних звеньев – с такой масштабной задачей белые вряд ли справились бы. Разумеется, «новая» Красная армия (она, кстати, вскоре и называться стала иначе – Советской) сохраняла определенную преемственность по отношению к «старой», но ведь и «старая» сохраняла многообразную преемственность по отношению к царской армии (прямой и законной наследницей которой была Белая армия). Даже необычное ее облачение было найдено в царских складах: к моменту захвата власти большевиками там скопилось полтора миллиона комплектов новой и еще не опробованной формы, созданной по эскизам А. Васнецова, – шинели с «разговором» и шапки-«богатырки» (ставшие называться «буденновками»). Но к концу 30-х дух революционной армии вызывал уже в Кремле такое отторжение, что сделавшаяся привычной форма (красивая, кстати, форма, заслуживавшая иного содержания), а также знаки различия и прочее стали меняться (окончательно поменялись в годы войны) на новые, мало чем отличавшиеся от тех, что были в старой армии. От этого, конечно, армия не стала Белой, но и Красной она уже не была.
Эта война во всех ее подробностях жива в памяти народной, что, разумеется, оправдано. Но Великая Отечественная не должна «заслонять» собою Великую Гражданскую. Первая из них (вторая в порядке времени) была войною за физическое существование народа. Хоть и с величайшей натугой, она окончилась бесспорной победой; 9 мая 45-го года в этой эпопее была поставлена твердая точка. Великая Гражданская была войною за душу народа и за соответствующий выбор исторического пути. Она закончилась отточием - и продолжается сейчас. Д о л ж н а продолжаться. Только теперь уже, конечно, не посредством рук, а посредством умов.
«Вы победили, друзья и братья…»
Читая мемуары Шульгина,
Склоняясь над строками «Русской Смуты»,
Я до последней верую минуты,
Что русская судьба не решена.
Дмитрий Купцов
После падения советской власти прагматики, занявшие властные позиции, призвали общество забыть о красных и белых, а просто «делать дело». Их призывы заключали в себе некоторый резон, поскольку был момент, когда могли возобновиться уличные бои. К счастью, момент этот давно прошел.
Зато теперь постоянно звучат сетования на то, что не существует национального консенсуса по вопросу о Революции и Гражданской войне (а также последовавшей за ними сталинщины). Если консенсус означает всеобщее согласие, то это вещь недостижимая и ненужная; другое дело, что должна быть преобладающая (и отраженная в учебном процессе) точка зрения на Гражданскую войну, подтверждающая, что была в ней только одна правда – Белая.
Собственно красных уже давным-давно не существует; те, кто выступает сегодня под красным флагом, – сталинисты, чьи взгляды представляют собою довольно-таки противоестественную мешанину. Зато серого и грязного (включая сюда и то, что называет себя гламурным) вокруг больше, чем когда бы то ни было. После падения советской власти в стране вольготно раскинулся новый «кабак» (Солженицын).
Если бы в Гражданской войне победу одержали белые, ее следствием явилась бы напряженная духовная работа, имеющая целью определить дальнейшие пути России. Эта работа все равно была проведена, только в эмиграции. Большевики дали маху, выпустив из страны два (кажется, их было два) «философских парохода» (и еще могли бы спохватиться и послать им вдогонку подводные лодки, которые бы их потопили, да не догадались). Зато у нас есть теперь духовный запас, на который можно опереться (к сожалению, слишком медленно осваиваемый).
И есть опыт Белого сопротивления, оставивший в наследство потомкам попытку осуществления Белой идеи, внутри которой светится рыцарская идея.
Кому-то она (рыцарская идея) покажется сегодня анахроничной. Кому-то она казалась анахроничной, более того, заслуживающей осмеяния уже четыре столетия назад – когда вышел «Дон Кихот». Но только поверхностный читатель может прийти к выводу, что Сервантес смеялся над рыцарством. На самом деле его великая книга (напомню, что Достоевский поставил ее на первое место среди всех книг, когда-либо написанных рукою человека) пронизана рыцарским духом, но в то же время предупреждает, что выбравший трудную стезю рыцарства не должен попадать в смешное положение. И не напяливать «шлем Мамбрина» там, где он не нужен[35].
Наше общество находится в состоянии глубокой нравственной дезориентации, делающей призрачными любые проекты, рассчитанные на сколько-нибудь длительную перспективу. Нужно сильнодействующее средство, чтобы справиться с нею. Таким средством может быть и рыцарская идея. В молодежной среде есть запрос на героизм (проза и поэзия молодых авторов свидетельствуют). Ему нужно просто найти выход. Вступающий на стезю рыцарства всегда выбирал себе пример, достойный подражания: это мог быть реальный Сид Кампеадор или вымышленный Амадис Галльский. Сегодня у нас есть невымышленные образцы, достойные того, чтобы брать с них пример.
Двадцать лет спустя после катастрофы, постигшей Россию, Иван Шмелев писал: «Ледяной Поход длится. Он вечен, как бессмертная душа в людях, – негасимая лампада, теплящаяся Господним Светом»[36]. Спустя еще семьдесят лет можно сказать, что героические тени продолжают свой поход и ждут, чтобы к ним присоединились живые.
Сергей Эфрон (который был и остался героем-первопоходником, как бы он ни повел себя потом в эмиграции), имея в виду товарищей по борьбе, верил: «Их огнем питаться будут потомки»[37].
Начинать надо с приобщения юношества к невыдуманной истории Гражданской войны. Чтобы со школьных лет знали, кто были ее подлинные герои. Врангель, а не, скажем, Ворошилов. Василий Чернецов, которого известный журналист Б. А. Суворин назвал «казачьим Баярдом», а не Василий Чапаев (ничем не примечательная фигура, ставшая легендарной лишь благодаря тому, что комиссаром при нем состоял неплохой писатель).
И чтобы не только на уроках истории узнавали правду, но и на уроках литературы. Чтобы заучивали наизусть лучшие стихи из «Лебединого стана». Кто-то возразит, что «белогвардейская рать святая» вымечтана Цветаевой, смутно представлявшей себе все реальности Белого движения. Все его реальности она, может быть, представляла смутно, но «верхний ход» его выписала с натуры, ничем не погрешая против истины. А это, «верхний ход», как раз и есть самое нужное для сегодняшних отроков и отроковиц.
И наверное, стоит им повторять за Владимиром Солоухиным, сожалевшим, что не довелось ему сражаться на стороне белых:
Я мог погибнуть за Россию,
Но не было меня тогда.
И еще учить наизусть некоторые отрывки из Ильина, великолепный язык которых сближает их с художественной прозой. К примеру, начало статьи «Ушедшим победителям» или даже всю эту небольшую статью, опубликованную в газете «Русские ведомости» за 27 октября 17-го года и обращенную к погибшим юнкерам, последним защитникам Кремля: «Вы победили, друзья и братья. И завещали нам довести вашу победу до конца…» и т. д. Ильин риторичен[38], а риторика нынче не в моде (различные риторические приемы широко используются в рекламе, политических выступлениях и т. д., но я говорю сейчас о «высокой риторике»). Главной задачей литературы теперь стало улавливание дурных запахов жизни, а риторика обращает к должному, а в должное теперь не очень-то принято «верить». Но если существует «вечный человек» (и если этот «вечный человек» еще способен собрать воедино распадающийся мир), то существует и вечная потребность в риторике, которая лишь на время может оказаться «сдавлена». Недаром ведь две тысячи лет в школах учили Цицерона – даже в советские годы эта традиция на короткое время была возрождена в некоторых московских школах (до сих пор помню наизусть: «Quousquetandemabutere, Catilina, patientianostra…» еtс.). Но что нам Катилина, когда есть свои животрепещущие сюжеты! И есть свой замечательный мастер риторического слова, у которого оно насыщено глубоким чувством и потому способно заражать и увлекать.
А коровью жвачку, которою до сих пор потчуют на уроках истории, равно как и на университетских лекциях, давно пора выкинуть в мусорное ведро[39].

0

18

[1] Таких периодов по большому счету было четыре: 20-е – начало 30-х, середина 30-х – середина 50-х, период «оттепели» и «застоя», постсоветское двадцатилетие. Особенно значительны разрывы между первым и вторым периодами, между третьим и четвертым.
[2] «Белое движение в Гражданской войне. 90 лет изучения. Введение в историографию белого движения». М., 2008.
[3] Отнесу к их числу такие книги, как «Белогвардейщина» В. Шамбарова (М., 2002) и (с некоторыми оговорками) «Гражданская история безумной войны» М. Веллера и А. Буравского (М., 2007).
[4] С к в о р ц о в а Е., М а р к о в а А. История отечества. М., 2004; О р л о в А., П о л у н о в А., Т е р е щ е н к о Ю. Основы курса истории России. М., 2009; О р л о в А., Г е о р г и е в В., Г е о р г и е в а Н., С и в а х и н а Т. История России. М., 2009. (Последний учебник подготовлен истфаком МГУ). Все это, повторю, учебники для вузов, но и школьные учебники, насколько я могу судить, примерно так же трактуют Гражданскую войну, что естественно: школьные преподаватели истории должны учить детей тому, чему их самих обучили в вузах.
[5] Б у т а к о в Я. Гражданская война в России: альтернативные модели государственного строительства и управления. М., 2001, стр. 46.
[6] У с т и н к и н С. В. Трагедия белой гвардии. Нижний Новгород, 1995, стр. 44.
[7] Т р у б е ц к о й С. Е. Минувшее. – В кн.: Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996, с. 269.
[8] Это, между прочим, 23 февраля по новому стилю. Вот повод, оставив День армии на прежнем месте в календаре, радикально поменять его смысл.
[9] О Деникине, например, Шамбаров пишет: «Полководцем Деникин был незаурядным. Он внес новые элементы в военное искусство: учитывая специфический, отборный состав своих войск, ввел в армии атаку редкими цепями, выполнение каждым взводом в наступлении самостоятельной задачи. Фактически он явился родоначальником тактики высокопрофессиональных войск – той самой, которую потом начали применять десантники, морская пехота и спецназ» (Ш а м б а р о в В. Белогвардейщина, стр.142).
[10] Т р о ц к и й Л. Д. Моя жизнь. М., 2006, стр. 388.
[11] З а л е с с к и й П. И. Главные причины неудач Белого движения на Юге России. – В кн.: «Белый архив». Т. 2 – 3. Париж, 1928, стр. 167.
[12] Г у л ь Р. Б. Ледяной поход. - В кн.: «Белое движение. Начало и конец». М., 1990, стр. 21.
[13] Чтобы кто-то не подумал, что семейные чувства повлияли на мое отношение к Белому делу, скажу, что у меня «для баланса» отец в Гражданку воевал за красных.
[14] К тому же молодежь обычно быстро подымалась в чинах. У добровольцев считалось некорректным в войне с соотечественниками получать награды в виде орденов и медалей, эато каждый совершенный подвиг вознаграждался повышением в чине.
[15] Пастернак оставил в «Докторе Живаго» выразительную зарисовку (вероятно, основанную на чьих-то непосредственных впечатлениях) белых смертников, идущих в атаку на красных партизан: «Это были мальчики и юноши из невоенных слоев столичного общества <…>. Доктор не знал никого из них, но лица половины казались ему привычными, виденными, знакомыми. Одни напоминали ему былых школьных товарищей. Может статься, это были их младшие братья? Других он словно встречал в театральной или уличной толпе в былые годы. Их выразительные, привлекательные физиономии казались близкими, своими. Служение долгу, как они его понимали, одушевляло их восторженным молодечеством, ненужным, вызывающим. Они шли рассыпным редким строем, выпрямившись во весь рост, превосходя выправкой кадровых гвардейцев и, бравируя опасностью, не прибегали к перебежке и залеганию на поле, хотя на поляне были неровности, бугорки и кочки, за которыми можно было укрыться. Пули партизан почти поголовно выкашивали их».
[16] Знаменитая сцена психической атаки офицеров-каппелевцев (почему-то одетых в черно-белую форму марковцев) из кинофильма «Чапаев» вымышлена, то есть психическая атака каппелецев под Лбищенском действительно имела место, но участвовали в ней главным образом солдаты.
[17] У с т р я л о в Н. В. В борьбе за Россию. М.,2003, стр. 120.
[18] К р ы м. В р а н г е л ь. 1920 год. без автора. Сб. статей.М., 2006, стр. 37.
[19] С т р у в е П. Б. Дневник политика (1925 – 1935). М., 2004, стр. 32.
[20] Б е р д я е в Н. А. Философия неравенства. М., 2006, стр. 25.
[21] Ф р а н к С. Л. Deprofundis. – В кн.: «Из глубины». Сборник статей о русской революции. Париж, 1967, с. 323.
[22] Ш у л ь г и н В. В. Годы. Дни. 1920. М., 1990, стр. 808.
[23] И л ь и н И. А. О грядущей России. М., 1993, стр. 342.
[24] «Витязь», 1922, № 1-2, стр. 5.
[25] Курьезно, что в рядах Белой армии встречались и потомки французских белоэмигрантов, некогда осевших в России, в свою очередь ставшие белоэмигрантами; только теперь эмигрировать им уже пришлось в обратном направлении. Среди них заслуживает быть отмеченным генерал-майор граф А. Г. Шапрон дю Ларе, между прочим женатый на дочери Корнилова.
[26] Chateaubriand F.-R. de. De l Ancien Regime au Nouveau monde. Paris, 1987, р. 371. Корнелий Сципион Младший, консул 147 и 134 гг. до Р. Х., – образец римских республиканских добродетелей. В революционной Франции стало модным менять свои французские имена на римские, среди которых имя Сципиона стало одним из самых распространенных. Шевалье Баярд – французский рыцарь конца XV – начала XVI века, прозванный «рыцарем без страха и упрека» и ставший «зерцалом» для европейского рыцарства.
[27] Ш у л ь г и н В. В. Годы. Дни. 1920, стр. 567 - 568.
[28] Конечно, с понятием чести опасно соседствуют такие понятия, как самолюбие и фанаберия, но что поделаешь – все на свете может быть подвергнуто извращению. Против фанаберии, в ограде христианства, «играет» самоуничижение. А когда «включать» «честь» и когда «самоуничижение» – это вопрос религиозного «слуха» и религиозного «вкуса».
[29] Ш у л ь г и н В. В. Там же, стр. 805.
[30] Б е р д я е в Н. А. Философия неравенства, стр. 23.
[31] Ф р а н к С. Л. Deprofundis, стр. 328.
[32] М у р а в ь е в В. Н. Рев племени. - В кн. - Из глубины, стр. 245.
[33]«И. А. И л ь и н : pro et contra». СПб., 2004, стр. 349.
[34] В том смысле он был «наш», что мы были его. Однажды я листал одно из первых английских изданий гоббсова «Левиафана»: там на фронтисписе изображено чудище, все состоящее, если приглядеться, из мелких-мелких, почти точечных людишек. Я подумал: наверное, они не знают, какую фигуру в совокупности образуют. Так и большинство «советских людей» не знало.
[35] В прошлом веке соотечественник Сервантеса Х. Ортега-и-Гассет воздал хвалу психологическому типу джентльмена, сохранившему некоторые черты рыцаря и во многом способствовавшему успеху европейской цивилизации. Но этот тип, писал Ортега, постепенно угасает и может уступить место другому психологическому типу – идальго; некогда растворившийся в воздухе, он может сгуститься из него же. Он даже ближе идеалу рыцарства, потому что, в отличие от джентльмена, не заботится о комфорте и жизнь для него не игра, хотя бы и «честная» (fairplay), но подвиг служения.
[36] Ш м е л е в И. С. Крестный подвиг. М., 2007, стр. 274.
[37] Э ф р о н С. Я. Записки добровольца. М., 1998, стр. 131.
[38] П. Б. Струве так его охарактеризовал: «<...> изумительный оратор, или ритор в хорошем античном смысле этого слова <…>. Такого, как он, русская культура еще не производила, и он в ее историю войдет со своим лицом, особым и неподражаемым, со своим оригинальным дарованием, сильным и резким, во всех смыслах» (цит. по: И л ь и н И. А. Собрание сочинений в 10-ти томах. Т. 5. М., 1995, с. 402.)
[39] Написав то, что я написал, вновь рассматриваю фотографии белых героев, и вдруг какой-то сидящий во мне червячок подает голос: «А ведь это все не наши». Что поделаешь – порченый я, как и все мое поколение, выросшее на «подвигах» Ворошилова с Буденным. Пусть хоть подрастающие поколения знают, на чьей стороне была правда в Гражданской войне.
И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье.
Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да внидут в Царствие Твое!

0

19

Андрей Тарковский. Слово об Апокалипсисе

Публикуемый текст является речью, которую А. Тарковский произнес в Лондоне, в Сент-Джеймском соборе, в 1984 году. Размышления великого русского кинорежиссера об Апокалипсисе представляется крайне интересными для каждого, кто интересуется классическим кинематографом и творчеством Андрея Тарковского.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Я не слишком привык к выступлениям, подобное которым отваживаюсь сделать сам, тем более к выступлениям в таком месте, как церковь. Я несколько робею, так как осознаю, что хочу выразить концепции мирского человека. Но поскольку я не собираюсь делать никаких специальных докладов, а просто попытаюсь размышлять по поводу того, что означает Апокалипсис для меня как для художника, то, думаю, это как-то спасет положение и объяснит, почему я на это решаюсь здесь.

Сам факт моего участия в этом фестивале носит, на мой взгляд, характер вполне апокалиптический - в том смысле, что если бы мне несколько месяцев назад сказали, что это возможно, я не поверил бы. Однако последнее время сама моя жизнь приобрела оттенок апокалиптичности, следовательно, и этот шаг вполне естественный и логический.

Пожалуй, Апокалипсис - самое великое поэтическое произведение, созданное на Земле. Это феномен, который, по существу, выражает все законы, сформулированные человеку свыше. Мы знаем, что в течение очень многого времени идут споры по поводу разночтения тех или других отрывков из Откровения святого апостола Иоанна. Мы привыкли к тому, что Откровение истолковывают. Это как раз то, что, на мой взгляд, делать не следует, потому что Апокалипсис истолковать невозможно. В Апокалипсисе нет символов. Это образ.

Если символ можно интерпретировать, то образ - нельзя. Символ можно расшифровать, извлечь из него определенный смысл, отчеканить его в формулу, тогда как образ невозможно понять, его можно ощутить и принять, ибо он имеет сколь угодно много возможностей для толкования. Он как бы выражает неисчислимое количество связей с миром, с Абсолютным, с Бесконечным.

Апокалипсис является последним звеном в цепи образов, запечатленных в Евангелии, последним звеном, завершающим человеческую эпопею - в духовном смысле слова. Мы живем в очень тяжелое время, и сложности его возрастают с каждым годом. Зная историю, мы можем вспомнить, что в ней уже не раз говорилось о приближении апокалиптических времен. Сказано: «Блажен читающий и слушающий слова пророчества сего и соблюдающий написанное в нем; ибо время близко». Тем не менее условность понятия времени здесь очевидна, ведь мы не можем с точностью определить, когда настанет то, о чем пишет Иоанн. Это может случиться завтра, это может случиться через тысячелетие. И в этом смысл этих строк: духовное состояние человека должно быть таковым, что он постоянно должен ощущать ответственность за свою жизнь. Невозможно представить себе, что Откровение написано тогда, когда время уже закончилось. И нельзя делать никаких определенных выводов из текста как такового.

Вы, наверное, заметили, что в Апокалипсисе очень много точных чисел, дат. Например, сообщается число жертв и число праведников. Но, с моей точки зрения, это вовсе ничего не значит, это образная система, которая рассчитана на эмоциональное восприятие. Цифры... Конечно, какие-то моменты в человеческой судьбе зафиксированы, предугадываются в будущем. Я в детстве очень любил книгу «Робинзон Крузо»: в ней мне всегда очень нравилось подробное перечисление того, что было выброшено на берег, и того, что являлось добычей Крузо.

Мы существуем в материальном пространстве и времени. Это значит, что мы живем благодаря наличию этого феномена (или двух феноменов) и очень чувствительны к ним, прежде всего, потому что они ограничивают наши физические возможности. Но ведь, кроме того, человек создан «по образу и подобию Божию», значит, обладает свободой выбора, способностью к творчеству. В последнее время (и не просто в последнее, а уже довольно давно) мы задаем себе вопрос: а не греховно ли вообще творчество? Почему же возникает такой вопрос, если мы заведомо знаем, что творчество напоминает нам о том, что мы и сами сотворены, что у нас один Отец? Почему возникает такая, я бы сказал, кощунственная мысль? Потому что кризис культуры последнего столетия привел к тому, что сегодня художник может обходиться без каких-либо духовных концепций. Что это значит? Это значит, что творчество для него является проявлением какого-то инстинкта, что ли. Ведь мы знаем, что некоторые животные тоже обладают примитивным эстетическим чувством и могут создавать нечто завершенное в формальном, натуральном смысле. Ну, скажем, соты, которые пчелы создают для того, чтобы класть туда мед. Нечто подобное происходит в искусстве и сейчас: художник стал относиться к таланту, который ему дан свыше, как к своей собственности. Он стал считать, что талант ни к чему не обязывает. Этим объясняется та бездуховность, которая царит в современном искусстве. Оно превращается или в какой-то формальный поиск, или в товар для продажи. Вам не стоит объяснять, что кинематограф находится в крайней точке такого состояния, ведь, как известно, он родился в конце прошлого века на ярмарке с целью получения чистой прибыли.
Я недавно был в музее Ватикана. Там огромное количество залов, где размещена современная, так называемая «религиозная» живопись. Конечно, надо видеть, насколько это ужасно. И я не понимаю, почему эти, с позволения сказать, произведения располагаются в стенах такого музея. Как такое может удовлетворять эстетический вкус верующих людей и, в частности, католическую церковную администрацию? Это просто поразительно.

О современном кризисе. Мы живем в изуродованном мире. Но ведь человек рожден свободным и бесстрашным. А вся история наша свидетельствует о желании спрятаться, защититься от природы, которая все больше и больше заставляет нас скучиваться. Мы и общаемся-то не потому, что нам нравится общаться, не для того, чтобы получать наслаждение от общения, а чтобы не было так страшно. Если наши отношения строятся на таком принципе, то цивилизация наша идет ошибочным путем. Вся технология, весь «технический прогресс», который сопровождает историю, по существу, создает протезы: он удлиняет наши руки, обостряет зрение, позволяет нам передвигаться очень быстро. И это имеет принципиальное значение. Да, сейчас мы передвигаемся в несколько раз быстрее, чем в прошлом веке, но мы не стали от этого счастливее. Наша личность, наша душа вступила в конфликт с обществом. Мы не развиваемся гармонично, наше духовное развитие настолько отстало, что мы уже являемся жертвами лавинного процесса технологического роста. Мы не можем вынырнуть из этого потока, даже если бы и хотели. В результате, когда у человечества появилась потребность в новой энергии, когда оно открыло эту энергию, то нравственно оно оказалось не готово, чтобы использовать ее во благо. Мы как дикари, которые не знают, что делать с электронным микроскопом. Может быть, им забивать гвозди, разрушать стены? Во всяком случае, становится ясно, что мы рабы этой системы, этой машины, ход которой остановить уже не возможно.

Далее. В плане исторического развития мы настолько перестали доверять друг другу, надеяться, что можем помочь друг другу (хотя прежде все делалось, чтобы сообща выжить), что мы сами, каждый из нас персонально, в сущности, не участвуем в общественной жизни. Личность теперь не имеет никакого значения. Проще говоря, мы теряем то, что нам было дано с самого начала, - свободу выбора. Вот почему я считаю путь, по которому пошла наша цивилизация, ошибочным. Русский философ Николай Бердяев очень тонко заметил, что в истории цивилизации существуют два этапа. Первый - это период расцвета истории культуры, когда развитие человека более или менее гармонично и зиждется на духовной основе, и второй, когда начинается цепная реакция, не подчиненная воле человека, когда динамика выходит из-под контроля, когда общество теряет культуру.

Что такое Апокалипсис? Как я уже сказал, на мой взгляд, это образ человеческой души, наделенной чувством ответственности и обязанностями. Каждый человек переживает то, что явилось темой Откровения святого Иоанна, то есть не может не переживать. И, в конечном счете, поэтому, именно поэтому мы можем говорить, что смерть и страдание, по существу, равнозначны, особенно если страдает и умирает личность или если заканчивается цикл истории и страдают и умирают миллионы. Человек способен перешагнуть только тот болевой порог, который ему доступен.

О нашем конформизме. В Откровении Иоанна сказано: «Знаю твои дела; ты не холоден и не горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Это значит, что равнодушие, безучастие приравнивается к греху, к преступлению перед Творцом. С другой стороны: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся». Ощущение человека кающегося - это в общем-то начало духовного пути. Такие ощущения приходят к разным людям по-разному и в разное время. Скажем, Достоевский. Существует мнение, что это религиозный православный писатель, который рассказал об особенностях своей веры. Мне кажется, это не со всем так. Достоевский сделал свои великие открытия только потому, что был первым из тех, кто ощутил и выразил проблемы бездуховности. Его герои страдают оттого, что не могут верить. Они хотят, но они утеряли этот орган, которым верят. Атрофировалась совесть. С каждым годом Достоевский становится как-то все более понятным, даже модным. Именно потому, что проблема неверия разрастается все шире и шире; потому, что самое трудное - верить; потому, что надеяться только на одну благодать в общем-то невозможно. Конечно, счастлив человек, которого посетило это состояние. Но далеко не каждый может этим похвастаться. Главное, для того, чтобы ощутить себя свободным и счастливым, нужно бесстрашие.

Каким-то чудесным образом все эти проблемы запечатлены в Апокалипсисе. Апокалипсис - это, в конечном счете, рассказ о судьбе. О судьбе человека, который неразрывен между собою как личностью и обществом. Когда природа спасает вид от вымирания, то животные не ощущают драмы существования. Поскольку человек сам намечает свой путь благодаря свободе выбора, он не может спасти всех, но может спасти только себя. Именно поэтому он может спасти других.

Мы не знаем, что такое любовь, мы с чудовищным пренебрежением относимся к себе. Мы не понимаем, что значит «возлюбить самого себя», даже стесняемся этого, потому что думаем, что любить себя - значит быть эгоистом. Это ошибка. Любовь - это жертва, но человек не осознает ее; жертвенность может заметить кто-то третий, стороннее лицо. И вы, конечно, помните и другую заповедь: «возлюби ближнего своего, как самого себя». Любить самого себя - это основа всех чувств, мерило человеческих ценностей. И не только потому, что человек осознал сам себя и смысл своей жизни, но и потому также, что во всем начинать всегда следует с самого себя.

Я не могу похвастаться, что преуспел в том, о чем сейчас говорю. И, естественно, я далек от того, чтобы выставлять себя в качестве примера. Наоборот, я считаю, что все мои несчастья проистекают именно из-за того, что не следую себе. Наша беда часто заключается в том, что и обстоятельства нам ясны, и результат, к которому приведет нас ошибочный взгляд на вещи, но мы продолжаем жить вопреки себе.

Пожалуй, неверно было бы думать, что Апокалипсис несет в себе только идею наказания. Может быть, главное, что он дает, - это надежду. Несмотря на то, что «время близко» (а для каждого из нас в отдельности оно действительно очень близко), для всех вместе оно «далеко», и никогда не поздно спастись. Апокалипсис страшен каждому в отдельности, но для всех вместе он оставляет надежду. И в этом смысл Откровения. В конечном счете, его антиномия, выраженная образно, для художника является таким мощным инспирирующим, вдохновляющим началом, что поневоле удивляешься, сколько можно найти в нем точек опоры для любого состояния души.

Что касается вопроса о гибели пространства и времени, перехода их в новое состояние, то об этом сказано поразительно. По поводу исчезновения пространства: «И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо свилось, свившись как свиток; всякая гора и остров двинулись с мест своих». Небо, которое скрылось, свившись, как свиток... Я не читал ничего прекраснее, чем этот отрывок. А вот еще о том, что произошло после снятия седьмой печати. Разве может художник слова найти способ, которым это выражено! Как удивительно можно выразить не только возникшее напряжение, но и этот порог небытия! «И когда Он (то есть Агнец) снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе как бы на полчаса». Как сказал мой друг, здесь слова излишни. Снята седьмая печать - и что? Ничего. Наступает тишина. Это невероятно! Отсутствие образа в данном случае является самым сильным образом, который только можно себе представить. Какое-то чудо!

Есть книга, в которой автор, Кастанеда, написал историю журналиста, по сути, свою историю о том, как он учился у одного мексиканского колдуна. Это потрясающе интересная книга. Но дело даже не в этом. Возникла легенда, что никакого колдуна не было, что это никакие не дневниковые записи, а все выдумано Кастанедой: и способ собственного обучения, при помощи которого он хочет изменить мир, и сам колдун, и его метод. Но это нисколько не упрощает сути дела, наоборот, усложняет ее. То есть если все это придумано одним человеком, то это еще большее чудо, чем то, которое бы случилось на самом деле. Короче говоря, моя мысль сводится к тому, что художественный образ, в конечном счете, всегда является чудом.

Вот еще кусочек из десятой главы. По поводу времени сказано тоже очень красиво: «И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и все, что на нем, землю, и все, что на ней, и море, и все, что в нем, что времени уже не будет». Это выглядит как обещание, как надежда. И, тем не менее, остается тайна.

Дело в том, что в Апокалипсисе есть одно место, которое выглядит очень странно для Откровения: «И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего». Интересно, что Иоанн скрыл от нас? И почему он сказал, что что-то скрыл? К чему эта странная интермедия, ремарка? Эти тонкости взаимоотношений ангела и Иоанна Богослова? Что это было, чего не надо знать человеку? Ведь смысл Откровения заключается как раз в том, чтобы человеку открылось знание. Может быть, знание делает нас несчастными? Вы помните: «И знание умножает скорбь»? Почему? Или надо скрывать от нас нашу судьбу? Какой-то момент судьбы? Я бы, например, совершенно не мог жить, если бы знал пророчество о собственной судьбе. Видимо, жизнь теряет всякий смысл, если я знаю, как она кончится. Конечно, я имею в виду свою личную жизнь. В этой сокрытости есть какое-то невероятное, совершенно нечеловеческое благородство, перед которым чувствуешь себя беззащитным младенцем и одновременно охраняемым кем-то. Наше знание потому неполно, чтобы не осквернить Бесконечность, чтобы оставить надежду. В незнании человеческом есть надежда. Незнание - благородно. Знание - вульгарно. Поэтому такая забота о человеке, которая выражена в Апокалипсисе, во многом вселяет в меня надежду, нежели оставляет наедине с чувством страха.

И теперь я задаю себе вопрос: что я должен делать, если я прочел Откровение? Совершенно ясно, что я уже не могу быть прежним не просто потому, что изменился, а потому, что мне было сказано: зная то, что я узнал, я обязан измениться.

Я хочу поблагодарить тех, кто пригласил меня на сегодняшнюю встречу. Я не собирался вам ничего открывать нового. Я хотел (и получил то, что хотел), размышляя в вашем присутствии, почувствовать важность этого момента. Вы мне дали возможность прийти к каким-то выводам и вернуться к каким-то своим мыслям, потому что думать об этом в одиночестве невозможно. Собираясь снимать свою новую картину, собираясь делать новый шаг в этом направлении, мне совершенно ясно, что я должен относиться к своей работе не как к свободному творчеству, а как к поступку, как к вынужденному акту, когда уже работа не может приносить удовлетворение, а является каким-то тяжелым и даже гнетущим долгом. Честно говоря, я никогда не понимал, как художник может быть счастлив в процессе своего творчества. Или слово это неточное? Счастлив? Нет, никогда. Человек живет не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи гораздо более важные, чем счастье.

Спасибо большое.

(взято http ://www. li. ru/interface /pda /?jid=1127644)

0

20

1970
15 августа
Лариса 7 августа 1970 года в 6.25 вечера родила сына. Андрюшку. <...> Из группы нас никто не поздравил, кроме Рудиной и Тамары Георгиевны. Бог с ними. Они хотят в складчину купить коляску. Ну их совсем. Юсов почему-то спросил: «А почему такой дорогой подарок?» Обезумели люди и потеряли человеческий облик. <...>
Перечитываю Т. Манна. Гениальный писатель. «Смерть в Венеции» просто потрясающа. Это при нелепом-то сюжете.
1 сентября
Очень хочется показать «Рублёва» Солженицыну. Поговорить с Шостаковичем?
7 сентября
Случайно прочёл в «Новом мире» «Казанский университет» Евтушенко. Какая бездарь! Оторопь берёт. Мещанский Авангард. В своё время Северянин был в тысячу раз талантливее. А что от него осталось? «Ананасы в шампанском»? И презрительные улыбки. Жалкий какой-то Женя. Кокетка. <...>
В квартире у него все стены завешаны скверными картинами. Буржуй. И очень хочет, чтобы его любили. И Хрущёв, и Брежнев, и девушки...
18 сентября
Прочитал «Мы» Замятина. Очень слабо и претенциозно. Этакая рваная, «динамическая» проза якобы. Какая-то противненькая.
Сегодня смотрел «Ватерлоо» Бондарчука. Бедный Серёжа! Стыдно за него.
17 октября
Видел фильм Алова и Наумова «Бег». Это ужасно! Издевательство над всем русским – характером, человеком, офицером. Чёрт-те что!
17 ноября
Сейчас очень шумят по поводу Солженицына. Присуждение ему Нобелевской премии всех сбило с толку. Он хороший писатель. И прежде всего – гражданин. Несколько озлоблен, что вполне понятно, если судить о нём как о человеке, и что труднее понять, считая его в первую очередь писателем. <...> Но личность его – героическая. Благородная и стоическая. Существование его придаёт смысл и моей жизни тоже.

1971
14 августа
Духовную, нравственную культуру создаёт не человек, талант которого случаен, а народ, исторгающий независимо от собственного желания из себя личность, способную к творчеству, к духовной жизни. Талант принадлежит всем. А носитель его так же ничтожен, как и раб, трудящийся на плантации, как наркоман, как люмпен. Талант – несчастье, ибо, с одной стороны, не даёт никакого права на достоинство или уважение, с другой же – возлагает огромные обязательства <...>.
Неужели все актёры глупы?! Я начинаю думать, что умных актёров просто не существует. Читаю сейчас в «Новом мире» отрывки из воспоминаний С. Бирман с патетически безвкусным заголовком – «Судьбой дарованные встречи». Господи Боже мой! <...>
Актёры глупы. В жизни ещё ни разу не встречал умного актёра. Ни разу! Были добрые, злые, самовлюблённые, скромные, но умных – никогда, ни разу. Видел одного умного актёра – в «Земляничной поляне» Бергмана, и то он оказался режиссёром.
15 августа
Плохую службу сослужил Станиславский будущему театру – такую же приблизительно, как Стасов живописи. Эта идейность, так называемое «Направление», как писал Достоевский, – всё это подменило и задачи, и смысл искусства.
4 декабря
<...> Чухрай мне не нравится. Человек он глупый, самовлюблённый и бездарный. В своё время он стал идеологом мещанства со своими «41-м» и «Балладой о солдате». Капризный, ненадёжный и пустой человек.

1973
27 января
Как грустно жить на белом свете! Я завидую всем, кто способен заниматься своей работой независимо от государства. Да, практически все – кроме кино и театра. (Я не говорю о телевидении, ибо это – не искусство.) Свободны. От заработка они тоже свободны, но по крайней мере они могут работать. Какая хамская власть! Разве нужна ей литература, поэзия, музыка, живопись, кино?
14 апреля
Кино впало в ничтожество. В основном по причине отделения его от душевного мира так называемых кинематографистов. В их представлении кино – приятный заработок и форма уловления славы.
12 декабря
Сегодня прочёл список членов кинематографической секции по присуждению Гос. премий: С. Бондарчук, Герасимов, Кулиджанов, Солнцева, Ростоцкий. Завистливые бездарности. В общем, комментарии излишни. Я никогда в жизни не получу никакой премии, пока живы эти люди. Уж очень они меня не любят. Один Кулиджанов, быть может, не враг мне.
31 декабря
Моя цель – вывести кино в ряд всех других искусств. Сделать его равноправным перед лицом музыки, поэзии, прозы и т.д.

1974
3 января
Смотрел в театре Моссовета «Турбазу» (название-то какое – хамски-претенциозное) – пьесу Радзинского в постановке Эфроса. И пьеса плохая (очень), и постановка плохая (тоже очень). Очень хорошая актриса Неёлова – первый класс. Только играть ей нечего.
11 января
Стало известно, что Смоктуновский будет делать «Идиота» для телевидения. То ли 8, то ли 10 серий. Сам будет играть, сам ставить. Ну что он там может поставить?! Он же дремуч как тёмный лес!
25 января
Был на премьере Захарова в театре «Ленком». Бодро, весело; в общем не на уровне европейских театров, конечно. Всё это провинциально и шумно. Балаган. С актёрами у Марка катастрофически плохо. Особенно с дамами.

1976
22 февраля
Феликс Кузнецов говорит, что сумел заинтересовать Чаковского (этого-то разбойника!) в обсуждении «Зеркала» на страницах «Лит. газеты». Сомнительно. Правда, он (Ч.) уже смотрел фильм у себя в редакции.
27 июня
<...> Какая-то в театре странная, невыразимая враждебность, и становится до тошноты непонятно, зачем Марк Захаров пригласил меня делать у него «Гамлета»? Чтобы я провалился?

1977
24 февраля
В театре налаживается. 18-го был премьерный спектакль, на котором я впервые почувствовал, что спектакль может состояться. Толя стал играть.
26 августа
Всё то, что мы сняли с Рербергом в Таллине, – дважды брак. Во-первых – технический. <...> Во-вторых – состояние оптики и аппаратуры. Главный инженер Коноплёв ответственен за это. Рерберг ответственен тоже, но по другой причине – он надругался над принципами творчества и таланта. Он считал, что талант – это он сам, поэтому унизил его и разрушил его, как и самого себя. Пьянством, безбожием и непорядочной вульгарностью. <...> Т.е., с моей точки зрения, он труп.

1978
9 апреля
Для человека естественно не думать о смерти. Почему же он не верит в бессмертие?
Какая сложная, я бы сказал, болезненная проблема: оценка человека с первого взгляда. Да и возможна ли эта оценка? В любом случае я слишком часто ошибаюсь в людях.
Надо менять жизнь. Ломать её.
Читаю Гессе. Как прекрасно!

1979
10 февраля
Роднит ли Т. Манна с Достоевским что-либо? Безбожие? Может быть... Только оно у них разное.
(12.11): Манн слишком «много понимает» о Боге, а Достоевский хочет, но не может верить в Бога – орган атрофировался.
24 марта
Кто-то спросил у моего отца: «Как вы относитесь к Пастернаку?..» А.А. ответил: «Я всегда относился к нему как к женщине – то обожал, то ненавидел, то восхищался, то презирал...»
13 апреля
Во время полемики по поводу сдачи «Сталкера» Павленок заметил: «Зачем употреблять слово «водка»? Оно слишком русское. Ведь водка – символ России».
Я: «Как это символ России? Бог с вами, Борис Владимирович, что вы говорите!»
Ну и идиот! Да и вообще весь уровень обсуждения – убрать «водку», «посошок на дорогу», «ордена несут» (как у нас!), «Весь этот мир им помочь не может» (а мы, страна развитого социализма?). Какой-то ужас.
16 апреля. 2 часа ночи
Все русские гении думали о том, что их величие не может идти от плоской, бессмысленной почвы, и называли свою страну Великой, а будущее мессианским. Они чувствовали, что они «глас народа, и не хотели быть «гласом вопиющего в пустыне», а хотели воплотить в себе суть, если народа, то только Великого, и если страны, то только с великим будущим. Пушкин – скромнее других <...>. И только потому что гений Пушкина – гармоничен. Гений же Толстого, Достоевского, Гоголя – гений дискомфорта, дисгармонии, воплощённый в конфликте авторов с желаемым в их замысле.

1980
21/22 марта
По телевизору показывали «Гамлета» Козинцева. До чего же это ничтожно! Бедный Григорий Михайлович! Неужели он действительно верил, что сделал нечто стоящее.

1981
3 апреля
В доме ни копейки денег. Вчера приходила женщина из Мосэнерго и требовала оплаты счетов за электричество. Завтра мой день рождения – Лариса обзванивает знакомых с тем, чтобы не приходили, т.к. празднование отменяется. <...>
Сейчас пришли из Мосэнерго и отключили электричество.
8 июля
Был худсовет в связи с присвоением категории фильму (простится мне это выражение) Самсонова о баскетболистках. Дали, конечно, первую. Фильм чудовищен во всех смыслах. Все чего-то лицемерно мямлили. В конце Сизов объявил о том, что фильм «Экипаж» выдвинут на соискание Гос. премии (?!) и что надо к списку будущих лауреатов добавить консультанта (?!) из Министерства гр. авиации, т. к. «нам никак не хочется с ними ссориться». И оттого, что «есть договорённость с тов. Тихоновым по этому поводу». Какая мерзость!

1982
2 марта
Разговаривал с Костиковым, который подтвердил, что Кайдановского почти не выпускают и что я должен искать другого актёра. <...>
Неожиданно позвонил Шкаликов (?!). Что, мол, надо искать другого актёра. То ли его обязали, то ли он меняет ко мне отношение, не знаю. Но (NB) Шкаликов – барометр и всегда держит нос по ветру.
Янковский? Субтилен, слаб духом, увы. Огрубить, подстричь очень коротко.
Петренко? Прекрасный актёр, но ведь мужиковат... Надо увидеться с ним.
18 марта
Вчера смотрел фильм с Джеком Николсоном. Драма с роковой любовью и убийством. Не нравится мне этот Николсон. Витрина. (Vetrina.)
Читаю Бунина – как сильно, прямо, правдиво. Любая фальшь убивает всё живое в поэтической ткани. Тот же Распутин: полузнание, полуактуальная проблема, полулюбовь, полуправда. Бунин же целен, как монолит, и проза его нежна и сильна. <...>
Я чувствую в Бунине брата – и в этой ностальгии, и в этой надежде, и в этой строгой требовательности, которую люди недалёкие называют требовательностью.
14 апреля
Ужасная неприятность: опубликовано моё интервью с двумя довольно неловкими вступлениями – авторши и Антониони, который пишет, что эта постановка послужит возможностью вырваться из той ловушки, в которую я попал в СССР. А авторша плетёт что-то по поводу моего происхождения и существования вопреки идеологии в СССР. В общем, ужасно.
29 апреля
Сегодня приснился Брежнев, который очень доброжелательно разговаривал со мной. Dio Mio!
12 ноября
Сегодня по TV объявили о смерти Брежнева и Кириленко. Значит, будет Андропов. Я уверен. Что-то будет? Господи! Устрой всё по-Твоему!
14 ноября
Андропов... Были в посольстве, отдали последний долг. Было видно, что будет Андропов. Если так, то у него должна быть программа, а не просто желание власти. Если же нет, то на его глазах начнёт всё рушиться, т.к. нечем будет платить ни за политику, ни за хлеб. Сейчас каждый день жизни по старому способу – скольжение в пропасть. А. не может этого не знать.

1983
23 ноября
<...> Были в гостях у Юрия <Любимова> и проговорили допоздна. После своего знаменитого интервью (которое он дал для того, чтобы не возвращаться) он показался мне несколько неуверенным. Прямо не говорил, что назад пути нет, но было ясно. Произвёл на меня странное впечатление: показывал Брежнева, Сталина, хохмил... Как будто нет более важных проблем, чем карикатуры на советских вождей. Он всё-таки совершенно советский человек. Что бы он делал без советской власти! И уж очень Актёр Актёрович!

1984
8 марта
У Любимова всё осложняется: он лишён театра, который передали, как и ожидалось, Губенко (трупоед). (А предлагали Захарову и Эфросу, которые отказались.) Он дал интервью в Лондоне, что его преследует КГБ. Почему? Непонятно. Хотят вывезти? Он, по-моему, преувеличивает.
30 мая
Солженицын в своём журнале «Вестник» написал огромную разносную статью о «Рублёве». Почему сейчас только? Именно, когда я нахожусь в трудном положении.
16 июня
Жора Владимов подготовляет две статьи: обо мне и «Рублёве». Против Солженицына. Вот не мог предположить, что Солженицын окажется таким неумным, злобным, завистливым и, главное, недобросовестным.

1985
22 января
Сегодня утром звонил из Нью-Йорка Эрнст Неизвестный. Рассказал, что о нём выходит книга и что какой-то продюсер хочет по ней сделать фильм. И он сказал этому продюсеру, что фильм этот может сделать лишь Тарковский. Я вяло ответил, что с удовольствием прочту эту книгу. Но впечатление от разговора осталось какое-то ужасно неприятное.
10 марта
В. Максимов рассказал, что у Ю.П. Любимова отобрали театр в Болонье. Так будто бы прямо и заявили: «И, мол, вы теперь в ином положении, чем были раньше (т.е. не советский), и поэтому мы вынуждены вам отказать». Невероятно. Но ещё невероятнее то, что Евтушенко приглашён в Голливуд как режиссёр (?!), актёр (?!) и будет по своему сценарию ставить «Три мушкетёра», где ему предназначена роль Д`Артаньяна (?!). <...> Какой-то фарс и бред. Женя, конечно, сам очень лезет. И с его пронырливостью в нынешней политической ситуации это возможно. <...>
Да, а жизнь хоть и можно изменить, – вернее её облик, – карма остаётся кармой. Т.е. независимой от нашего желания.
12 марта
Вчера позвонила из Берлина Лариса и сказала, что Черненко помер. На его месте теперь Горбачёв. Горбачёв – это надолго. И если он имеет тенденцию к сволочизму, то мы пропали.
3 августа
Звонил Эрнст Неизвестный: он в Швеции <...>. Предстоит увидеться. Тяжёлая обязанность. Володя Максимов рассказывал о нём: «Ну что я всё время о себе и о себе (т.е. о себе, Э. Неизвестном), поговорим о тебе! Ты мою книгу читал?» Это типичный Эрнст – с манией величия и страшной претенциозностью.
15 декабря
Человек живёт и знает, что он умрёт рано или позже. Но не знает, когда, и поэтому отодвигает этот момент на неопределённое время. Это помогает ему жить. А я сейчас – знаю. И ничего не может мне помочь жить. И это очень тяжело.

1986
13 февраля
Болят, зябнут ноги.
Читаю гениальную «Анну Каренину».
22 февраля
Из Москвы приехал Никита Михалков и хочет меня видеть. Я не хочу.
Тут как-то Отар Иоселиани объявился. Написал письмо. Я не хочу никого видеть.
22 мая
Чувствую себя плохо: кашель, онемела правая нога, болит спина.
В Москве сняли Кулиджанова и на его место поставили Климова. (Пропал человек!)
Говорят, что ударили по «блатным», родственным тенденциям. (Бондарчук, у которого сейчас неприятности.)
Без даты
Мы по старинке думаем, что война начнётся в тот момент, когда будет нажата первая кнопка, и первая бомба взорвётся, нанося чудовищные разрушения <...>. Но беда в том, что Новая Война, Атомная Война уже началась в тот момент, когда Оппенгеймер взорвал на полигоне свою экспериментальную бомбу. <...>
Чернобыль испугал всех только потому, что полугласность ответила и дала возможность оценить размеры катастрофы. А катастрофы с разрешения правительств, продолжающиеся уже 50 лет, остаются в тени и как бы не существуют. 50 лет правительства, осваивающие атомную энергию, совершают перманентное преступление против человечества <...>. Может быть, и не будет никакой атомной войны. Слишком уж глупо. Только её и не надо. Человечество уже воюет и умирает на поле атомной битвы. Война уже идёт. Только дети и безумные не видят этого.
15 декабря
Всё время в постели без сидения и даже трудно ходить <...>. Ноги не двигаются. Болят очень обе руки. <...> Очень я слаб. Умру? <...>
«Гамлет»?
Если бы сейчас избавиться:
1. от болей в спине, а затем
2. в руках –
то можно было говорить о восстановлении после химиотерапии. А сейчас на восстановление нет сил. Вот в чём проблема.

(взято http ://www. li. ru/interface /pda /?jid=1127644)
Я буду постепенно собирать сюда куски, а потом...Что-нибудь придумаю

0

21

]Спастись можно только в одиночку

Снова говорили с Сашей Мишариным о "Достоевском". Это, конечно, следует прежде всего писать. Не думать о режиссуре. Вряд ли есть смысл экранизировать Достоевского. О самом Ф.М. нужно делать фильм. О его характере, о его Боге и дьяволе и о его творчестве. Толя Солоницын мог бы быть прекрасным Достоевским. Сейчас нужно читать. Все, что написал Достоевский. Все, что написали о нем, и русскую философию - Соловьева, Леонтьева, Бердяева и т. д. "Достоевский" может стать смыслом всего, что мне хотелось бы сделать в кино. А сейчас "Солярис" . Пока все идет мучительно и через силу, ибо "Мосфильм" определенно вступил в стадию кризиса (30 апреля, 1970).

Читаю очерки о Японии Всеволода Овчинникова в "Новом мире" - "Ветка сакуры". Замечательно! Тонко и умно. Хорошо, что мне удалось прочесть их перед поездкой в Осаку (27 августа, 1970).

Также вызывают жалость т. н. художники, поэты, писатели, которые находят, что впали в состояние, при котором им невозможно работать. Зарабатывать - внес бы я уточнение. Для того чтобы прожить - немного надо. Зато ты свободен в своем творчестве. Печататься, выставляться, конечно, надо, но если это невозможно, то остается самое главное - возможность создавать, ни у кого не спрашивая на то разрешения. В кино же это невозможно. Без государственного соизволения нельзя снять ни кадра. На свои деньги - тем более. Это будет рассмотрено как грабеж, идеологическая агрессия, подрыв основ. Если писатель, несмотря на одаренность, бросил писать оттого, что его не печатают, - это не писатель. Воля к творчеству определяет художника, и черта эта входит в определение таланта (3 сентября, 1970).

Для человека, чтобы он мог жить, не мучая других, должен существовать идеал. Идеал как духовная, нравственная концепция закона. Нравственность - внутри человека. Мораль - вне, и выдумана как замена нравственности. Там, где нет нравственности, царит мораль - нищая и ничтожная. Там, где она есть, - морали делать нечего...

Жизнь никакого смысла, конечно, не имеет. Если бы он был, человек не был бы свободным, а превратился бы в раба этого смысла, и жизнь его строилась бы по совершенно новым категориям. Категориям раба. Как у животного, смысл жизни которого в самой жизни, в продолжении рода. Животное занимается своей рабской работой потому, что чувствует инстинктивно смысл жизни. Поэтому его сфера замкнута. Претензия же человека в том, чтобы достичь абсолютного (5 сентября, 1970).

Случайно прочел в "Новом мире" "Казанский университет" Евтушенко. Какая бездарь! Оторопь берет. Мещанский Авангард. В свое время Северянин был в тысячу раз талантливее. А что от него осталось? "Ананасы в шампанском"? И презрительные улыбки. Жалкий какой-то Женя. Кокетка. Однажды пьяный подошел ко мне в ВТО:

- Почему ты такой жестокий, Андрей?

Молчу.

- Знаешь, ты похож на белого офицера, участвовавшего в Ледовом походе...

По хорошим временам я мог бы быть миллионером. Снимая по две картины в год с 1960 года, я мог бы снять уже 20 фильмов... С нашими-то идиотами снимешь! (7 сентября, 1970).

Спастись всем можно, только спасаясь в одиночку. Настало время личной доблести. Пир во время чумы. Спасти всех можно, спасая себя. В духовном смысле, конечно. Общие усилия бесплодны. Мы - люди, и лишены инстинкта сохранения рода, как муравьи и пчелы. Но зато нам дана бессмертная душа, в которую человечество плюнуло со злобной радостью. Инстинкт нас не спасет. Его отсутствие нас губит. А на духовные, нравственные устои мы плюнули. Что же во спасение? Не в вождей же верить, на самом деле! Сейчас человечество может спасти только гений - не пророк, нет! - а гений, который сформулирует новый нравственный идеал. Но где он, этот Мессия? (9 сентября, 1970).

Как я боюсь похорон! Даже когда мы хоронили бабушку, жутко было. И не потому, что она умерла, а оттого, что кругом были люди, которые выражали чувства. Даже искренние. Это выше моих сил - когда близкие мои выражают чувства (14 сентября, 1970).

Как хочется снимать!

Сейчас очень шумят по поводу Солженицына. Присуждение ему Нобелевской премии всех сбило с толку. Он хороший писатель. И прежде всего - гражданин. Несколько озлоблен, что вполне понятно, если судить о нем как о человеке, и что труднее понять, считая его, в первую очередь, писателем. Лучшая его вещь - "Матрёнин двор". Но личность его - героическая. Благородная и стоическая. Существование его придает смысл и моей жизни тоже (15 сентября, 1970).

Ой, как хочется снимать! Что это за страна, которая на мне даже заработать не хочет?! (24 апреля, 1971).

Талант принадлежит всем. А носитель его так же ничтожен, как и раб, трудящийся на плантации, как наркоман, как люмпен. Талант - несчастье, ибо, с одной стороны, не дает никакого права на достоинство или уважение, с другой же - возлагает огромные обязательства, подобно тому, как честный человек должен защищать переданные ему на сохранение драгоценности, без права пользования ими. Чувство собственного достоинства доступно каждому, кто испытывает в нем потребность. Не понимаю, почему слава - предел мечтаний так называемых деятелей искусств. Скорее всего, тщеславие - признак бездарности.

Актеры глупы. В жизни еще ни разу не встречал умного актера. Ни разу! Были добрые, злые, самовлюбленные, скромные, но умных - никогда, ни разу. Видел одного умного актера - в "Земляничной поляне" Бергмана, и то он оказался режиссером (14 августа, 1971).

Плохую службу сослужил Станиславский будущему театру - такую же, приблизительно, как Стасов живописи. Эта идейность, так называемое "направление", как писал Достоевский, - все это подменило и задачи, и смысл искусства (15 августа, 1971).

Уже появилась первая (после выхода "Андрея") статья о фильме в "Комсомолке". Некоего Гр. Огнева. Подлая статья. Которая лишь привлечет к фильму публику. В газете не объявлено, что идет "Рублев". В городе ни одной афиши. А билетов достать на картину нельзя. Звонят разные люди и, потрясенные, благодарят (30 декабря, 1971).

Швейцария - невероятно чистая, ухоженная страна, в которой хорошо тем, кто очень устал от суеты. Очень похожа на сумасшедший дом - тишина, вежливые сестры, улыбки... (19 августа, 1972).

Не помню, писал ли я в этой тетради о спиритическом разговоре с Пастернаком, вернее, с его душой. Лень перечитывать. Он сказал в ответ на мой вопрос: "Сколько я фильмов еще сделаю?" - следующее: "Четыре" .

Я: "Так мало?"

Пастернак: "Зато хороших".

Один из четырех я сделал ("Солярис" . - Прим. ред.). Можно ли назвать его хорошим? Я люблю его, во всяком случае (16 февраля, 1973).

Не превращайте меня в святого

Почему-то вспомнилось, как я потерял рукопись (не имея черновика) сценария "Рублева". Оставил в такси на углу улицы Горького (напротив "Националя"). Такси уехало. Я с горя напился. Через час вышел из "Националя" и отправился в ВТО. Через два часа, спускаясь вниз на том же углу, где я потерял рукопись, затормозило такси (нарушая правила), и шофер из окна протянул мне мою рукопись. Это было чудо (6 апреля, 1973).

Почему все хотят сделать из меня святого? Боже мой! Боже мой! Я хочу делать. Не превращайте меня в святого (7 ноября, 1973).

"Зеркало" - антимещанское кино, и поэтому у него не может не быть множества врагов. "Зеркало" религиозно. И конечно, непонятно массе, привыкшей к киношке и не умеющей читать книг, слушать музыку, глядеть живопись... Никаким массам искусства и не надо, а нужно совсем другое - развлечение, отдыхательное зрелище, на фоне нравоучительного "сюжета" (20 апреля, 1976).

Уехать в деревню... Писать... О чем? О четырех картинах, которые, по твоему мнению, будут в конце концов знамениты абсолютно? Бездарно. Театр... Торчать в Москве и унижаться? Книга? Проза? А хлеб? Сценарии? Да. И устраниться?

Кругом ложь, фальшь и гибель... Бедная Россия! (31 июля, 1976).

Как мы неправильно живем! Человек - вовсе не нуждается в обществе, это общество нуждается в человеке. Общество - вынужденная мера - защиты, самосохранения. Человек должен в отличие от стадного животного жить одиноко, среди природы - животных, растений и в контакте с ними (23 июня, 1977).

Образ - это впечатление от Истины, на которую Господь позволил взглянуть нам своими слепыми глазами (10 февраля, 1979).

"Перспективный творческий план работы

Режиссера А.А. Тарковского на киностудии "Мосфильм", Москва, декабрь, 1979 год.

1. "Ностальгия" , сценарий А. Тарковского, Т. Гуэрра. Италия, РАИ, государственное радио и телевидение.

2. "Идиот" , экранизация романа Ф.М. Достоевского. 2 фильма по 2 часа. Сценарий А.А. Тарковского.

3. "Бегство" - фильм о последнем годе жизни Льва Николаевича Толстого. Сценарий А. Тарковского.

4. "Смерть Ивана Ильича" по повести Л.Н. Толстого.

5. "Мастер и Маргарита" по роману М.А. Булгакова.

6. "Двойник" - фильм о Федоре Михайловиче Достоевском по мотивам его биографии и художественной прозы.

Андрей Тарковский "

Я знаю, что далек от совершенства, даже более того, что я погряз в грехах и несовершенстве, я не знаю, как бороться со своим ничтожеством. Я затрудняюсь определить свою дальнейшую жизнь; я слишком запутан теперешней жизнью своей.

Я знаю лишь одно - что так жить, как я жил до сих пор, работая ничтожно мало, испытывая бесконечные отрицательные эмоции, которые не помогают, а наоборот, разрушают ощущение цельности жизни, необходимое для работы - временами хотя бы, - так жить нельзя больше. Я боюсь такой жизни. Мне не так много осталось жить, чтобы я мог разбазаривать свое время! (24 декабря, 1979).

Снять "Евангелие" и кончить на этом

Сегодня совершилось грехопадение: купил себе две пары ботинок. Истратил на это 130 тысяч (итальянских лир. - Прим. ред.). Безобразие. И зачем? (22 мая, 1980, Рим).

Странно живут люди. Будто бы они хозяева положения - и не понимают, что им дан шанс - прожить ее так, чтобы воспользоваться возможностью быть свободным. В этой жизни все ужасно, кроме принадлежащей нам свободы воли. Когда мы соединимся с Богом, тогда мы уже не сможем ею воспользоваться, она будет у нас отнята. Я понимаю, почему А.А. Ахматова так странно вела себя тогда. Ее грызла ностальгия по этой жизни - ужасной, плотской, духовной и свободной, если вдуматься в ее смысл (22 июня, 1980).

Из любопытства читаю Ефремова - "Лезвие бритвы". Боже! Неужели ему так никто и не сказал, что он графоман; неужели он так и умер в неведении относительно своей бездарности?! (7 июля, 1980).

В доме ни копейки денег. Вчера приходила женщина из Мосэнерго и требовала оплаты счетов за электричество. Завтра мой день рождения - Лариса (Лариса Кизилова (Тарковская) - жена Андрея Тарковского . - Прим. ред.) обзванивает всех знакомых с тем, чтобы не приходили, т. к. празднование отменяется...

Сейчас пришли из Мосэнерго и отключили электричество (3 апреля, 1981).

Пожалуй, я маньяк от свободы. Я физически страдаю от отсутствия свободы. Свобода - это возможность уважать в себе и других чувство достоинства (4 июня, 1981).

Боже, как жить дальше? Надо выкупать вещи из ломбарда, а денег нет и взять негде. А долг в ломбарде - около двух тысяч рублей (3 ноября, 1981).

Почему я чувствую себя таким одиноким? Конечно, прежде всего оттого, что я действительно одинок. И всегда был одинок. И буду. Пора бы знать и не забывать этого (13 февраля, 1982).

Я никогда не желал себе поклонения (мне было бы стыдно находиться в роли идола). Я всегда мечтал о другом, что буду нужен (28 февраля, 1982).

Итальянцы приезжают 3-го из Парижа. Визы у них до сих пор нет. Сизов заявил мне, что Кайданов ский невыездной. Врет. Его оформляли на картину Соловьева в Колумбию. Студия уже дала ему характеристику. У него уже был заграничный паспорт для поездки в Австралию вместе с Купченко и каким-то чиновником из Госкино или "Совэкспортфильма". Они не поехали оттого, что им австралийцы отказали в визе. Теперь вдруг оказывается, что Кайдановский "невыездной". Слово-то какое! Ложь! Явная ложь... Но что они хотят? Чего добиваются? Ясно, что хотят сорвать мне картину ("Ностальгия" . - Прим. ред.), но как именно? Сделав Кайдановского невыездным? Они и это могут. Они все могут. Я жду, все время жду какого-то подвоха. Когда все это кончится, Господи? Когда я вырвусь из этой тюрьмы? (1 марта, 1982).

Меня иногда пронзает чувство прямо-таки громыхающего счастья, сотрясающего душу, и в эти гармонические мгновения мир, окружающий меня, получает истинное - стройное и целесообразное обличие, где внутренний, душевный уклад, строй соответствует внешнему, среде, вселенной, и - наоборот. В эти минуты я верю, что я всемогущ: любовь моя способна на любой воплощенный подвиг, и я верю, что все преодолимо, горе и тоска будут разрушены, страдание обращено в победу мечты и надежды (16 апреля, 1982).

Ночью снился Сталин. Моложавый, черноволосый. Я говорил с ним о важности быть верным традициям. Я испытал восторг - верноподданнический - и страх. Проснулся, умылся и прилег на пять минут снова (15 июня, 1982).

Человек живет и знает, что он умрет рано или позже. Но не знает, когда, и поэтому отодвигает этот момент на неопределенное время (15 декабря, 1985).

Читаю "Колымские рассказы" Шаламова - это невероятно! Гениальный писатель! И не потому, что он пишет, а потому, какие чувства оставляет нам, прочитавшим его. Многие, прочтя, удивляются - откуда после всех этих ужасов это чувство очищения? Очень просто - Шаламов рассказывает о страданиях и своей бескомпромиссной правдой - единственным своим оружием - заставляет сострадать и преклоняться перед человеком, который был в аду. Данте пугались и уважали: он был в аду! Изобретенном им. А Шаламов был в настоящем. И настоящий оказался страшнее (13 января, 1986, Париж).

Я снова в клинике Сарсель. Палата лучше - большая. Будут мучить меня неделю (26 января, 1986).

Болят, зябнут ноги.

Читаю гениальную "Анну Каренину" (13 февраля, 1986).

Очень плохо (27 февраля, 1986).

Последний день химиотерапии (10 июня, 1986).

Снять "Евангелие" и кончить на этом?! Как? Как снять? (25 октября, 1986, Porto S. Stefano).

Негатив, разрезанный почему-то во многих случайных местах... (15 декабря, 1986).

P. S. Это последняя запись в "Мартирологе" Андрея Тарковского . 16 декабря он поступил в клинику Хартман в Нюи-сюр-Сен, где скончался в ночь с 28 на 29 декабря.

(взято с rusact.com)[/

0


Вы здесь » Форум начинающих писателей » Известные авторы » Каграманов Ю. Статьи. Лествичник И. Лествица. Тарковский, МАРТИРОЛОГ


Создать форум © iboard.ws